-- Нет, но он переплетен в пергамент, и если ты зажжешь его на лампе, то не будет возможности оставаться в комнате.
-- Тело уничтоженного врага всегда хорошо пахнет.
Несчастная книга была сожжена без милосердия.
-- Перейдем к другим: мы казнили главного, но, может быть, у него есть еще сообщники.
-- Поищем -- "Поль и Виргиния".
-- Они невинны.
-- "Сказки" Перольта, -- сказала Мари, держа одну из старых книг, напечатанную мелким шрифтом и переплетенную в кожу. -- Я не без основания хочу увезти с собою книги, чтобы сохранить воспоминание -- когда, быть может, наступит тяжкое время -- о времени лучшем. Вот одна из них, с помощью которой я нисхожу в мое прошедшее. Эта книга -- мое детство; ее подарила мне бабушка, когда мне было всего пять лет. Каждый раз после обеда мы собирались в гостиной, она помещалась в креслах, я садилась у ее ног; детство и старость любят сближаться и мешать надежды с воспоминаниями; я склоняла голову на ее колени, она рассказывала мне о Синей Бороде! Бедная женщина! Она, как и другие, имела и радости, и печали и, набросив покрывало забвения на прошедшее, не знала другого счастья, как рассказывать мне, ребенку, волшебные сказки, потом, окончив рассказ, старушка целовала меня, няня отводила спать, а на следующий день снова повторялось то же. Когда я выучилась читать, бабушка дала мне эту книгу, и большей радости, какую она доставила мне этим подарком, я не помню. Каждый вечер я была около нее; читала и гордилась, потому что в свою очередь передавала ей прочитанное. Но так как это было всегда по вечерам, т. е. при огне, то я всегда ошибалась в цвете и голубая птица, представляешь, мне казалась зеленой! Чудные были те вечера со своим однообразным счастьем, возможным и доступным только детству. Помню я, как вскоре потом постигло меня первое горе, которого я еще тогда почти не сознавала; помню, как весь дом погрузился в траур. Поцеловав меня, по обыкновению, бабушка моя заснула в своем кресле и заснула навеки; она тихо и спокойно перешла от жизни к смерти, с земли на небо, как праведная душа, у которой не было ни сожаления к прошедшему, ни страха к будущему. Большое кресло опустело; я много плакала; потом все забылось... Я вырастала, меня отдали в пансион, и я храню эту книгу -- как залог потерянной любви, которая, однако, я надеюсь, не совсем меня оставила.
И набожное дитя с благоговением поцеловало книгу и погрузилось в воспоминания. Клементина слушала ее рассказ со слезами.
-- Ты плачешь, Мари, -- сказала она, и нежной рукой своей Клементина отерла слезы, повисшие на золотых ресницах своей подруги.
-- Эти слезы -- отрадны, они не жгут глаз, не сушат сердца. Это своего рода молитва; но ты сама плачешь.