В маленьком нашем домике, в Риевилле, есть квартирка, которую ты могла бы занять с де Брионом, если весною ты согласишься с ним прожить хотя одну недельку около твоего друга, который не перестает о тебе думать и половину сердца которого ты унесла с собою в последнее наше свидание.
Однако я не скучаю; ты знаешь, что для этого не много нужно. Но чтобы не смеяться надо всем тем, что я здесь вижу, надо, чтоб истинная грусть наполняла душу. Тетка не скрывает от меня, что она взяла меня из пансиона с тем, чтобы выдать замуж. И точно, искатели моей руки уже явились -- но какие искатели! Сын сборщика податей уже делал мне предложение, -- он глуп до невероятности, но зато имеет с лишком сто тысяч франков, почему и воображает, что если бы продавали Париж, то и его он мог бы приобрести на эти деньги; лишь только я являюсь куда-нибудь, он устремляет на меня свои большие глаза и погружается в созерцание; в эти минуты мне всегда хочется слышать что-нибудь до того печальное, чтоб я невольно заплакала, а иначе я не в состоянии удерживаться от смеха; он играет на флейте и поет кое-какие романсы. Здесь только и говорят о его победах.
Есть тут и такие, которые ухаживают за мною и хотят приобресть мое расположение прежде, чем мою руку. Любезности, адресованные мне, -- весьма любопытны. Эти господа, зная, что я живу одна с теткой, не стесняются писать мне письма, наполненные такими забавными выражениями, какие только может породить уродливая фантазия провинциалов. Посылаю тебе некоторые из них, как образчики, по которым ты можешь судить об умах нашей молодежи. Я произвожу сильное впечатление, и меня все принимают с восторгом, тем не менее я нашла здесь и порицателей, а особенно порицательниц; это -- отцы и матери, обремененные неуклюжими дочками, у которых мое присутствие отбивает поклонников; они осуждают и стараются отдалить от меня тех, кто вздумал бы сделать мне предложение. Признаюсь откровенно, я сама усердно помогаю им в таком образе действий, и ничего не предпринимаю, чтобы завлечь кого бы то ни было.
Наконец, милая Мари, надо сказать, что если ты всегда счастлива, то я всегда весела; если тебе есть кого любить, мне есть над чем смеяться. Значит, ничего не изменилось ни в твоей, ни в моей судьбе -- а потому и мы не должны изменять нашей дружбе. Как только что-нибудь случится со мною замечательное, я тебе сообщу о нем тотчас".
На это письмо Мари отвечала в том несколько поучительном тоне замужней женщины, которая считает себя уже рассудительною, как будто рассудок есть уже непременное следствие замужества.
"Милая Клементина, советую тебе подумать, прежде нежели решиться выйти замуж; не полагайся на вероятность, но старайся предусмотреть будущее -- это главнее всего. Я счастлива, и потому-то именно мне хочется, чтобы такое же счастье было и твоим уделом; ищи таких достоинств сердца -- не оцененных прежде, но оцениваемых после замужества.
Де Брион все тот же относительно меня; да, милый друг, я счастлива, слишком счастлива, и сознание, что я скоро сделаюсь матерью, еще более увеличивает это счастье. Ты не знаешь еще, но, может быть, скоро и тебе будет понятно, что за неземное блаженство заключается в этом слове; не можешь ты вообразить себе эту радость, с какою можно сказать себе: "Скоро новое существо будет обязано мне жизнью, будет любить меня, потому что это дитя моей любви и моего сердца". Как только я объявила мужу, он не оставляет меня ни на минуту. Ничего нет трогательнее, как видеть ту нежную заботу, которою он окружает меня. Он берет меня на руки, как ребенка, чтобы перенести из комнаты в карету; все мои желания, даже капризы, исполняются прежде, нежели я успею их высказать. Как часто, когда он занят, а я сижу возле него, вышивая или работая, как часто я замечаю, что он долго и с восхищением смотрит на меня, потому что любовь его ко мне заставляет его находить меня гораздо лучше, чем я на самом деле; если бы ты прислушалась к нашим мечтам о будущем, ты так же бы рассмеялась здесь, как смеешься у себя в провинции. Мы, кажется, перешли пределы возможного; ибо, вспоминая все страдания, которых хотя я и не была свидетельницею, но по крайней мере о которых я слыхала, -- я невольно сомневаюсь, чтобы наше блаженство было вечно, а между тем, нет причин, чтоб оно прекратилось, ибо мы любим друг друга, кажется, еще сильнее, основательнее, чем в первый день нашего брака.
Это заставляет меня верить, что я никогда не перестану любить Эмануила, что никогда в уме моем не будет иной мысли, кроме мысли о моем муже. Без него для меня не может быть ни праздника, ни удовольствия, но и им я готова предпочесть наши вечерние беседы в уютной комнатке, у нашего камина, когда вдруг он отрывается от своей мысли, я от работы, чтоб улыбнуться друг другу, чтобы переброситься несколькими словами. Тогда он оставляет свое место, садится у ног моих и проводит целые часы в таком положении. Так мы слышим, как стихает городской шум, видим, как засыпает город, в котором для нас нет ничего привлекательного, и на движущиеся толпы мы смотрим без участия, не имея в них никакой надобности. Видим, как пустеют улицы, настает ночь, и кажется нам тогда, что в целом мире ничего нет, кроме нас и нашей любви. Я не знаю, куда и откуда идут эти вечерние прохожие, но жалею их, если ночь застает их одинокими, если нет для них сердца, которое было бы для них вселенной в часы уединения.
Через год мы намерены отправиться посмотреть Рим, Неаполь, Венецию... все эти райские уголки, которыми так богата Италия. Какая очаровательная поездка, особенно с любимым человеком! Увидеть места великих деяний, хранящие следы благости и гнева Творца, увидеть их под влиянием ума и сердца Эмануила, пройти с ним по следам страстей прошедших веков, надышаться воздухом, полным благоухания воспоминаний, наслаждаться видами неаполитанского неба, упиваться звуками венецианских баркаролл, восторгаться величием Рима и быть постоянно с ним -- вот счастье, и это счастье будет мною изведано. Есть истинная поэзия, которую можно понять только тогда, когда любишь. Помнишь ли ты, еще будучи в пансионе, мы переводили Шекспира? Правда, мы понимали, что он прекрасен, но ко многому мы оставались нечувствительными; это оттого, что те струны сердца, которые могли бы сочувствовать ему, не были еще оживлены прикосновением любимой руки. А теперь по целым часам, по целым дням я читаю моего Шекспира, того самого, который был еще у меня в пансионе, и мне кажется, это совершенно новая для меня книга. Я ставлю себя то на место Жюльеты, то Офелии, то Дездомоны; мне понятны страсти, кипевшие в душах этих прекрасных и чистых созданий. Я понимаю их любовь, потому что люблю сама; я постигаю их мысли, потому что они тождественны моим. Эти создания кажутся мне более чем прекрасными; они мне кажутся истинными. Иногда я отдаю книгу Эмануилу и слушаю его чтение; тогда являются передо мною настоящие Отелло, Гамлет, Ромео. Я угадываю по звукам его голоса, что он душою понимает поэта, что его душе знакома и ревность Мора, и мечтательность Гамлета, и пылкая любовь обожателя Жюльеты. Читая эти вещи, я сомневаюсь, чтоб их мог написать простой смертный, и кажется мне, что слово "Шекспир" -- не что иное, как вдохновение.
О, я понимаю увлечение тех девушек, которые губят себя чтением подобных книг, потому что они не имеют другого истолкования их значения как свое собственное понимание. Они восторгаются каким-нибудь из этих типов, которых, к несчастью, они воображают олицетворенными в первом попавшемся им человеке, и позволяют воображению заменять действительность сердца, в этом-то и заключается их громадная ошибка.