Быть может, милая Клементина, письмо мое покажется тебе скучным, но я привыкла считать тебя сокровищницею моих ощущений и моих мыслей, и вот, высказав тебе их, я прибавлю только, что первая и последняя из них постоянно одна и та же: это -- что я всегда люблю тебя".

"Итак, прелестная Мари, -- спустя некоторое время писала ей Клементина Дюбоа, -- я положительно выхожу замуж. Ты советовала мне дорожить более всего качествами сердца -- я следую твоему совету. Молодой человек с голубыми глазами, ты знаешь, тот, что играет на флейте, решительно лучше всех из целого города. Он добр -- мне говорили о некоторых его истинно добрых поступках -- и действительно он любит меня. Бедный молодой человек! Он целые вечера сидит за вистом с моей теткой, а тебе известно, что это уже с давнего времени считается единственным доказательством любви к племянницам. Признаюсь, меня такое доказательство трогает. К тому же, говоря откровенно, я успела решительно изменить его. Прежде он являлся роскошно одетым, но без вкуса; он носил бороду, приличную, может быть, военному костюму, но уродливую для гражданского платья. Однажды я высказала мнение об одежде человека, ставшего моим мужем, и через два дня он явился к нам, одетый, в строгом смысле слова, по высказанной мною форме, с подстриженной бородой, с прической, правда, немного изысканной, но ведь всего же вдруг нельзя требовать; словом, его почти узнать нельзя. Тебе понятно, что женщина не может остаться равнодушной при виде такого повиновения ее прихотям, и я думаю, что скоро сделаюсь госпожою Барилльяр.

Ты знаешь, я не взыскательна. Соединив то, что есть у нас и что останется ему после отца, мы будем иметь до 12 тысяч ливров годового дохода, следовательно, будем в состоянии приезжать месяца на три в Париж, если не вздумаем остаться в нем навсегда, ибо и во мне начинает проявляться честолюбие, да и ты, признаюсь тебе, составляешь главную причину таких замыслов. Одно немного огорчает меня, это его фамилия -- Барилльяр, и еще, на беду, Адольф, но, говорят, не в имени счастье. Однако он принадлежит к прекрасному семейству. Отец его весьма умный человек, и, уверяю тебя, ум его далеко не дюжинный. Так что я рассчитываю выйти замуж за сына и беседовать с отцом. Старик бывает иногда у тетки, и мы начинаем с ним бесконечные рассуждения. Он был свидетелем первой революции, а ты знаешь, сколько любопытного в рассказах людей, видевших великие события.

Помоги же мне, милая Мари, советом, как уже замужняя женщина и как друг. Мне кажется, что в этом человеке я найду искреннюю и продолжительную привязанность, -- более мне ничего не нужно. Главное, чтобы мои желания исполнялись беспрекословно, на это я могу надеяться, а я со своей стороны постараюсь сделать его счастливейшим из смертных. Разумеется, я никогда не буду пламенно любить его, но буду питать к нему дружбу и уважение, потому что он добр. Итак, решено; я выхожу замуж, но я заставлю его подождать согласия, ибо нисколько не мешает заставить желать себя как можно долее.

Провинциальные города поистине составляют интересный предмет изучения. Ухаживание за мной этого молодого человека разделило всех, кому нечего делать, на два враждебных стана. Одни бранят меня, хотя и не знают вовсе, другие покровительствуют, хотя ни разу не видели меня в глаза, и все это потому только, что подозревают меня в кокетстве с Барилльяром, который составляет тайный предмет желаний всех матушек. Но надо тебе признаться, я пошла наперекор здешним привычкам и этим нарушила однообразие, царствовавшее здесь до моего прибытия. Когда я вошла в мою комнату, то в ту же минуту велела сорвать со стен старинные обои и оклеить их точно такими же, какие я видела у тебя в доме в той комнате, которую я занимала. Мало-помалу я переменила все в доме тетки. На меня стали нападать за эту роскошь, обвиняли в безнравственности, но я не обращала внимания. Теперь эти лишние издержки и составляют главный предмет порицаний. Говорят, что с моим ограниченным состоянием я скоро умру с голоду, если не образумлюсь вовремя; но я так же мало смотрю на подобные предсказания, как и на прежние нападки.

Пиши мне чаще, милая Мари, а то под предлогом своего счастья ты забываешь меня".

Клементина имела право сказать это, ибо Мари действительно писала ей очень редко. Правда, она могла писать ей только тогда, когда оставалась одна, что случалось нечасто; не занимаясь более политикой, Эмануил не оставлял свою жену почти ни на минуту, следовательно, время, которое Мари посвящала письмам, было, так сказать, украдено у ее мужа, и в продолжение первых месяцев дружба и политика уступали место любви, однако на последнее письмо Климентины Мари тотчас же отвечала.

"Бесценная Клементина, ты просишь моего совета? Выходи замуж; брак составляет счастье, когда соединяющиеся лица любят друг друга. Выходи за Адольфа Барилльяра, потому что он находится под рукою, и переезжай в Париж; ты этого желаешь, а тем более еще, что твоя воля будет законом для твоего мужа.

Вчера Эмануил открыл мне, что Маркиз Леон де Гриж, тот молодой человек, на которого ты указывала мне в опере, влюбился в меня, и, зная, что Эмануил любим моим отцом, он просил его помочь ему получить мою руку. Это-то обстоятельство и ускорило де Бриона просить моего отца дать согласие на брак мой только с ним, а не с де Грижем, про намерения которого он не сказал даже отцу моему ни слова. Де Гриж очень красив, но какая разница между ним и моим мужем! После нашей свадьбы он не решается показываться ни у моего отца, ни у Эмануила, хотя и был другом последнего. Он глупит; Эмануил слишком уверен во мне, чтобы ревновать. Это обыкновенное явление, что молодой человек, желая жениться, встречает препятствие в исполнении своих желаний, а в особенности еще, когда делает предложение девушке, которая давно уже невеста другого. Кажется, в этом нет ничего унизительного.

Я до сих пор ничего не говорила тебе о моем отце, а между тем ты не можешь вообразить, как он меня любит. Я составляю и его мысль, и его жизнь; отдав меня замуж, он, кажется, принес громадную жертву. Разлучившись с ним, я оставила ту же пустоту в его душе, как и в его доме. Сначала, отдавшись вполне найденному счастью, я не замечала, что происходило в нем, теперь же я вижу это ясно. Если проходит день и я не принесу принадлежащую ему ежедневно долю любви, он грустит весь день, и на следующий, приезжая к нему, я угадываю эту грусть в его улыбке, я вижу и слезу в его взгляде; но тем не менее я не слышу упрека, он только целует меня нежнее -- вот и все; как будто этой лаской он хочет сказать: "Я не видел ее вчера и, быть может, не увижу завтра". Теперь я езжу к нему каждый день -- и это для меня более, чем долг, это -- удовольствие. Все, что я знаю об этой любви, я угадала, потому что он молчит. Он совершенно предоставляет моему желанию приезжать и не приезжать, только первое делает его счастливым, последнее -- огорчает. Недавно я имела неблагоразумие сказать ему, что собираюсь ехать с Эмануилом в Италию. Он отвечал мне на это улыбкой; но в этом немом ответе я прочла столько сожаления и грусти, что не могла не понять затаенной печали. Тогда я бросилась к нему нашею, говоря: "Я не поеду". Он крепко прижал меня к груди своей.