-- Он наш! -- говорю вам. Но что будет мне за это торжество? Оно мне дорого обойдется, предупреждаю вас.
-- Все, что потребуете, отказа не будет.
-- Так не скупитесь же; я рассчитываю на вас, чтоб округлить мои средства и успокоиться...
-- И жить с де Грижем, как это нежно.
-- О нет, я думаю путешествовать.
-- Я вас отправлю в Россию...
II
Наступил август месяц. Если читатели имеют хорошую память, то догадаются, что август месяц должен произвести важную перемену в жизни Мари. И точно, около 20-го числа страдания близких родов стали ее тревожить. Молодая женщина переносила их с робостью, ибо они наполняли счастьем ее сердце. Эмануил не отходил от нее; любовь его достигла высшего своего развития; он становился на колени у ее постели, умолял Бога не оставить жену его в те минуты, в которые он сам ничего не мог для нее сделать; он глядел на нее с улыбкой, полной нежности, целовал руки; а она, гордая безграничной любовью мужа, улыбалась даже среди криков боли и слез.
Граф д'Ерми, постоянно находившийся при дочери, был наружно покоен, но, бледный, с замирающим сердцем, он не сводил глаз с Мари, казалось, он страдал больше всех; а Мари, понимая это, удерживала стоны, которые надрывали ее грудь.
Что касается графини, она и тут не изменила себе. Она находилась при дочери потому только, что это была ее прямая обязанность; но на страдания ее она смотрела как на вещь самую обыкновенную и не тревожилась ими; сидя у ее изголовья, смеялась и болтала, как всегда, что, однако, ободряло молодую страдалицу.