Между тем вот что писала она Клементине:
"В одном из моих писем я, кажется, говорила тебе, что Леон де Гриж, имевший желание на мне жениться, как будто боялся после моей свадьбы показываться к отцу и к нам. Если помнишь, я говорила также, что не могу понять, отчего он приписывает такую важность такому весьма обыкновенному случаю. Но теперь он вооружился решимостью и сделался одним из постоянных моих посетителей и, как кажется, ухаживает за мною.
Понятно, я не говорю об этом Эмануилу, считая лишним искать его защиты против этого молодого человека, тем более что его ухаживанье может служить мне развлечением. Удивительны, однако, эти мужчины! Они воображают, что полтора года замужества достаточно, чтоб охладить женщину к ее мужу и расположить ее с радостью потакать их желаниям. Может быть, и есть женщины, которые оправдывают такое предположение, но я не принадлежу к такой категории. Я вовсе не хочу гордиться своей твердостью, она заключается не во мне самой, но в любви моей к Эмануилу и в привязанности к дочери -- вот стражи, поставленные судьбою у дверей моего дома; они сберегут меня.
К тому же у него прелестная любовница, которая гораздо красивее меня, и, по правде, я не понимаю, отчего он не может жить у ее ног. Какую странную связь имеют эти мелкие явления жизни! Ты не забыла ту брюнетку, которую мы видели в опере и которую мы заметили по великолепному браслету? Она-то и есть его любовница, по крайней, мере, она бывает с ним повсюду.
Чтобы ты могла понять, какую позицию занимаю собственно я, я расскажу тебе, что было вчера.
Ты знаешь прямодушие и благородство Эмануила: он первый подал руку де Грижу и пригласил его бывать у нас; де Брион забыл, кажется, что я очень нравилась маркизу и что он мог все еще обо мне думать. В частной жизни муж мой смотрит на людей через призму своего собственного сердца; он недоверчив только в палате. Обыкновенно в это время у меня бывают или отец, или маман, или барон де Бэ, но иногда я бываю совершенно одна, так случилось вчера.
По одному уже началу разговора я угадала, что маркиз имел сообщить мне что-то необыкновенное, но я никак не ожидала услышать объяснение. Уверяю тебя, что удовольствие, которое должны испытывать некоторые женщины, заставляя ухаживать за собою, -- мне понятно; это такая охота, где охотник бывает в то же время дичью и это должно быть очень занимательно для тех, кому нечего делать.
Но такого рода отступления надо отложить в сторону, иначе мы не доберемся до дела.
Между мной и де Грижем начался один из тех общих разговоров, которые можно было бы назвать пустейшими, если бы под ними не скрывались мысли и желание высказать то, о чем невозможно говорить прямо. А между тем, есть люди, которых я узнала очень недавно, но которые нелепы и скучны до невозможности; они приходят для того, чтобы, как говорится, сделать визит; визиты эти для них сделались привычкою, обязанностью, необходимостью; у них нет другого дела, потому-то они только и делают что визиты. Эти люди никогда не нарушают строжайших правил этикета; и потому ничто не может быть приличнее и в то же время скучнее этих господ. Как покажутся тебе люди, надевающие галстуки, перчатки, фрак для того только, чтобы прийти с подобными разговорами: "Вы были вчера в опере, сударыня?" -- "Да". -- "Что вы скажете об этом представлении?" -- "Оно шло прекрасно". -- "Уверяют, что скоро Россини подарит нам новую оперу, о ней много говорят. А вы думаете быть на бале у графини де*? Он будет великолепен. Вы, как прелестная женщина, должны быть там".
Вот в каком виде является их любезность, если они и позволят себе высказать ее. И таким образом проходит час; потом они отправляются к другой, и таких-то людей называют великосветскими и, конечно, по привычке находят их даже умными. Чему служат такие люди на земле? Значит, они ничего не любят, если до такой степени свободны располагать своим временем и тратят его так бесполезно? И есть женщины, которые не могут обойтись без них. Я же всегда предпочту им таких, как де Гриж, которые являются не без цели; по крайней мере, видишь пред собою живое существо, а не автомат.