-- Нужно, -- отвечал граф, -- чтобы никто не мешал священнодействию.
-- А, последнее!.. -- произнесла Мари и упала на колени.
Слезы остановились: ее горе было слишком сильно, чтобы плакать; но когда слезы высыхают в глазах, они падают на сердце и давят его. Бедная женщина задыхалась, так что граф отнес ее на кровать, хотя она непременно хотела видеть графиню. "О, матушка, матушка!" -- могла она только сказать и в судорожных конвульсиях ломала руки, порывалась сойти с постели, не узнавала ни отца, ни мужа, удерживавших ее; доктор влил ей насильно несколько капель какого-то лекарства, вследствие чего силы ее оставили, и она впала в состояние беспамятства. Десять дней и ночей провела она в тревоге и без сна, что было не по силам ее слабому организму.
Наконец дыхание ее стало ровнее, она заснула.
Долго спала она; когда она проснулась, было уже темно. Мари провела рукой по лбу, как бы желая припомнить что-то; окружающая ее тьма и тишина приводили ее в ужас, и она, боясь пошевелиться, стала звать отца. Но никто не отвечал ей: она была одна в комнате. Тогда она встала и ощупью отыскала двери, растворила их, повсюду -- та же мертвая тишина, то же молчанье; она пошла далее и, пройдя анфиладу комнат, добралась, наконец, до порога спальни матери.
Прижавшись к двери, она стала прислушиваться, что делала и прежде, но теперь ничего не долетало до ее слуха; она растворила двери, и свет одной восковой свечи поразил ее уже десять дней тревожащееся воображение. Вот что она увидела: граф д'Ерми стоял у окна, несмотря на холод и дождь, лившийся на улице; барон де Бэ сидел у постели, облокотясь на подушку и поддерживая голову рукой, он плакал; Эмануил стоял возле графа и держал его руку; Марианна плакала; доктор уходил, его присутствие было уже не нужно -- графиня скончалась.
VII
Смерть графини была для г-жи де Брион тяжелым ударом. Ее отчаяние доходило до безумия, и она становилась по временам немой и глухой ко всему окружающему. Утешения отца вызывали улыбку на ее бледных губах, и глаза наполнялись слезами, но это ненадолго; она снова входила в ту же апатию, в то же изнеможение; казалось, что силы ее уже истощились, и она сделалась неспособною страдать.
Потеря матери была первым горем, поразившим Мари, и потому-то оно и было так сильно. Болезнь матери и ее смерть были так внезапны, что бедная молодая девушка не верила еще в действительность совершившегося, принимая ее за тяжелое сновидение. Непонятно, с каким трудом ум наш свыкается с идеею смерти и как тяжело ему понять, что существо, которое мы любим, которое мы привыкли видеть и слышать, -- делается неподвижным, холодным трупом; но тем не менее надо же было убедиться в печальной истине. Окружающие ее, как и она, сомневались и горевали; бледный лик матери был перед ее глазами: она прикладывалась к ее оледеневшим устам, к ее остывшей груди, к ее закрытым глазам, которые она закрыла сама же -- печальный долг, который она не думала выполнить так одновременно. Что касается Эмануила, он страдал, видя, как страдает его жена; он брал ее руки, целовал их, потом утешал -- но, как бы то ни было, рана ее сердца была слишком глубока, чтоб эти утешения могли так скоро облегчить боль.
Барон де Бэ, поняв свое ложное положение, час спустя после смерти графини простился с графом, который сокрушался не менее других очевидцев этой печальной драмы.