Наступившая ночь была бесконечна для Мари: ей чудилось каждую минуту, что усопшая входит к ней в спальню, и она не смела закрыть глаз, отягченных усталостью и слезами. Наутро друзья и знакомые графа приехали его навестить, и в списке между ними было и имя Леона де Грижа, который и во время болезни не пропускал ни одного дня, чтобы не заехать узнать о состоянии больной -- что, несмотря на горе, Мари заметила с немалым удовольствием.
На следующий день были похороны.
Пока везли смертные останки графини в церковь, Мари написала Клементине: ей нужно было поделиться с кем-нибудь своим горем. Она рассказала подруге своей все, что произошло в эти 10 дней; Мари горько плакала над этим письмом и, окончив его, вошла в комнату усопшей, пересмотрела все вещи, особенно любимые покойницей, опустилась у ее кровати и молилась так долго, что граф и Эмануил застали ее еще на коленях, когда вернулись с печальной процессии.
Само время как-то гармонировало грусти: небо было серо, улицы грязны, снег падал мокрыми хлопьями.
Весь дом оделся в траур, лица всех обитателей его были мрачны. Граф, Эмануил и Мари целый вечер провели молча, как будто думали, что первый, кто бы решился сказать слово, поразит остальных ужасом. Часов в одиннадцать они разошлись.
Мари все еще не верила в смерть матери; она была так счастлива два последних года, что не могла понять, откуда пришло к ней это горе. И вспомнила она все случившееся в продолжение этого времени: все обстоятельства, в которые вмешивалась ее мать, проходили теперь перед ее глазами, разделяя такою страшною пропастью прошедшее от настоящего, что она невольно говорила себе: "Нет, нет! Это невозможно!" -- и заливалась слезами.
Потеря жены произвела и на графа тоже сильное впечатление, не потому чтоб он действительно сильно любил графиню, но он любил в ней мать Мари, скорбь которой и была, так сказать, скорбью графа.
-- Папа, -- сказала Мари отцу, -- в комнату, в которой скончалась маман, следует оставить навсегда в том виде, в каком она была в последние минуты ее жизни, чтобы ничто не могло изменить наших о ней воспоминаний.
-- Хорошо, -- отвечал он, -- пусть будет так, как ты хочешь. Возьми же и ключ от этой комнаты и приходи сюда, когда вздумаешь помолиться о той, которой уже нет между нами. Пусть все остается так, как было при ней, по крайней мере будем думать, что она только временно оставила нас, и постараемся забыть, что она не вернется.
Тотчас же после этого разговора граф вошел в комнату покойницы. Уверившись, что ему не помешают, он подошел к шкафчику, ключ от которого был постоянно при графине, -- и растворил его. Много бумаг было во всех ящиках этого шкафчика: бумаги эти были письма, написанные, видимо, не одним и тем же почерком. Беглого взгляда было достаточно, чтоб угадать содержание этих писем -- в них говорилось о любви. Нужно ли описывать мысли, поднявшиеся в уме графа, когда он узнал, что столько лиц писало о любви женщине, принадлежащей ему по закону людей и Бога.