-- Бедная графиня! -- сказал граф, бросая в камин эти послания, не посмотрев даже на подписи писавших их, -- вот история всей ее жизни.
И грустно смотрел он, как листки бумаги корчились, загорались и, наконец, обратились в пепел.
Ничего не может быть занимательнее, как перебирать переживающие нас бумаги; едва принявшись перечитывать прошедшее, кажется, не оторваться от этого занятия. От писем, содержание которых он не хотел даже и знать, он перешел к другим бумагам и нашел множество записок, лоскутков, безделушек, -- все то, что составляло счастье жизни графини. Тут попадались ему и приглашения на балы, и стихи, и дружеские послания, и признания -- словом, все, что образует, так сказать, целую жизнь светской женщины.
"Что же осталось теперь от всего этого?" -- спросил он себя, продолжая бросать в камин одну за другой эти страницы прошлого.
Однако эта смерть влила еще более пустоты в существование графа и еще сильнее привязала его к дочери.
"Что если судьба лишит меня и дочери? -- думал он. -- Что тогда будет со мною?.."
Клементина приехала в Париж; теперь ничто не могло удержать ее: отказываясь разделить удовольствие своей подруги, она приехала разделить ее горе. Она провела неделю у Мари, они просиживали по целым часам у камина, беседуя о прошлом, делясь воспоминаниями и раздумывая о будущем. Эмануил часто вмешивался в их разговоры, измеряя глубину скорби своей жены и изыскивая средства, которые могли бы развлечь ее или утешить -- на что последняя, понимая его, улыбалась, протягивала ему руку, хотя улыбка эта ясно говорила: "Оставь мне слезы -- они не вредят мне".
Наутро восьмого дня Клементина уехала, посетив вместе с Мари могилу ее матери.
Де Брион поцеловал на прощанье, как сестру, ту, которая чуть-чуть не сделалась его женою; он благодарил ее за доставленное удовольствие и вместе с женой проводил ее до кареты, уже готовой отвезти ее к Барилльяру, который не на шутку стосковался по ней, несмотря на два письма, уже отосланные ему Клементиной. После ее отъезда в доме де Бриона опять воцарился прежний образ жизни.
Надо сказать, что после смерти графини д'Ерми дом этот сделался как-то особенно мрачен; непрестанная мысль об этой потере печалила и сердце и личико молодой хозяйки. Эмануил оставлял ее одну на возможно короткое время, потому что в его отсутствие Мари становилось невыразимо грустно. Без него глаза ее невольно наполнялись слезами, одиночество пугало ее, и тогда она приближала к себе дочь свою, вспоминая слова графа, который говорил ей, что "вид колыбели заставляет забывать могилу". По вечерам же Эмануил, как и прежде, садился у ее ног, брал ее руки, глядел на нее с той грустной улыбкой, которая всегда выражает тоскливое состояние души; он мечтал с нею о будущем, говорил о путешествии, о счастье, но Мари, как бы предчувствуя, что жизнь ее скоро изменится, поднимала глаза к небу и говорила: "Будем надеяться". Потом опять воспоминания о матери поднимались в душе, и опять слезы являлись на глаза. Все наскучило ей, и она просиживала одна в своей комнате, погруженная в унылое раздумье. Часто сумерки заставали ее в таком положении -- и она не замечала, как они наступали, как приходил Эмануил и как уходило время. Иногда она садилась за рояль, и тоненькие пальчики ее бегали по клавишам, желая вызвать те звуки, которые могли бы быть эхом ее души; но и тут мало-помалу слезы наполняли глаза, она откидывалась на спинку стула, и звуки умолкали. Чтобы как-нибудь развлечься, если было возможно для нее развлечение, она открыла свою гостиную.