Вот в это-то печальное время снова появился Леон. Короткость между ними образовалась скоро, потому что он занял около Мари ту же роль, которую некогда она сама исполняла возле де Бриона; он утешал ее, и бедная женщина стала привыкать видеть этого человека, не думая о том, какое последствие поведет за собою эта привычка. Он говорил ей о своей матери, которой давно уже имел несчастье лишиться, и утешал печаль Мари, припоминая свою собственную. Леон знал, как подействовать на ее душу, и пользовался тем упадком нравственных сил, которые были следствием еще свежего горя; он приближался к ней, как брат, и жал ее руки, как человек, страстно влюбленный в нее. А она? Она не замечала ничего; она слушала только утешающий ее голос, голос, доходящий иногда до ее сердца, и слушала его так, что не видела, как проходили часы, как не видела их, будучи одна. В присутствии же отца она свободно отдавалась печали, ибо ей казалось, что он скорее и лучше другого мог и понять, и разделить эту печаль.
-- Если ты не перестанешь скучать, -- говорил он ей, -- ты прежде всего ускоришь смерть мою и потом расстроишь свое здоровье; и когда вырастет у тебя дочь, когда ей будет нужна твоя любовь, без которой она еще может обойтись теперь, но не впоследствии, ты умрешь также преждевременно, и смерть твоя наполнит ее душу такою же безвыходною скорбью, которую испытываешь теперь ты сама. Так подумай о будущем, дочь моя, подумай о тех, кто любит тебя, и кого ты тоже должна любить.
Мари была в том положении, которое испытывают почти всегда так называемые нервные женщины, когда они поражаются какой-нибудь душевной скорбью. Она не знала сама, что ей делать: то хотелось ей уехать на месяц к Клементине; то, несмотря на траур, броситься в свет, потому что уединение ее убивало; были минуты, в которые она сомневалась в любви мужа и в которые, казалось ей, не любила его; наконец, она причисляла себя к числу несчастных и непонятых существ, и, расхаживая в волнении по своей комнате, она горько плакала, ожидая Эмануила, чтобы наговорить ему незаслуженных упреков, после которых становилась перед ним на колени и, как дитя, просила прощения.
Однажды она поехала на кладбище; у ворот этого места упокоения она вышла из кареты и стала пробираться между обнаженными деревьями и засыпанными снегом могилами к фамильному склепу. День был холодный и дождливый, и потому ни одного живого существа, кроме нее, не было среди этого царства мертвых. Лихорадка била ее грудь, и она с жадностью втягивала в себя сырой и холодный воздух склепа, где, молясь, она обвивала могильный камень, как бы желая отогреть его своим дыханием; тут провела она более часа, потом пошла обратно к карете. Но столица деятельности и жизни ничем, казалось, не отличалась от только что оставленного ею царства покоя, тот же дождь и холод были причиною пустоты улиц Парижа. Эта поездка еще более расстроила нервы г-жи де Брион: голова ее горела, в груди останавливалось дыхание. Только что уселась она у камина, как ей доложили о приходе Леона; она приняла его и протянула ему дрожащую от лихорадки руку. Леон, заметив ее волнение, спросил, что с нею.
-- Я была на кладбище, -- отвечала она.
-- Это неблагоразумно, -- сказал он, -- такая прогулка и в такое время может быть смертельна: она убивает одновременно и душу, и тело.
-- Надо же, -- возразила бедная Мари, -- чтоб я вспомнила об умерших и навещала их, потому что живущие меня забывают.
-- Кто же может забыть вас? Печаль делает вас несправедливой, потому что ни одна женщина не была так свято и так постоянно любима...
-- Кто же так любит меня? -- спросила она.
-- Как кто? Прежде всех -- ваш отец.