-- Страдаете, говорите вы?.. А вы думаете, что я не страдаю, я, когда говорил о вас с Эмануилом и когда я узнал, что вы выходите замуж? Не страдал, когда увидел вас женою человека, который любил вас и которого вы любили? И когда за мою любовь вы как милостыню дали мне вашу дружбу? Вы думаете, что я не страдаю и теперь, когда вижу вас, полную тоски и несчастною потому только, что другой не любит вас более, хотя и знаю, что он не может вас любить, как я люблю!
Мари сидела, откинув назад голову; она слушала Леона, упавшего перед ней на колени и покрывавшего поцелуями ее руки.
-- А между тем, если бы вы могли знать, Мари... -- продолжал он тихим голосом, мы были бы так счастливы. Мы не разлучались бы ни на минуту; я был бы самым преданным, самым покорным рабом; ни одна женщина не отвергла бы такую любовь, потому что в моем сердце не было бы вам соперницы, не было бы другой страсти. И этот рай, о котором я мечтал, вы сделали адом! Я думал было, что сумею позабыть вас, но когда б вы знали, что кипит во мне, когда я расстаюсь с вами! Если б вы могли угадать мои ночи... вы поняли бы тогда, как я мучаюсь, любя вас, -- и пожалели бы меня...
Мари не отвечала: она не понимала, что говорил Леон; она даже не слушала его.
-- Нет! Я хочу все высказать вам, Мари, -- говорил он, -- мы одни, и к тому же я в первый и, без сомнения, в последний раз говорю с вами таким образом; я знаю, вы не простите мне моих слов и завтра же закроются для меня и ваши двери, и ваше сердце; ведь вы не знаете, что только одна смерть может быть исходом такой любви!
-- Боже, Боже мой! Как тяжело мне! -- повторила Мари, как бы говоря сама с собою; а Леон, обвив ее руками, высказывал ей свою любовь.
Бедная женщина! Небо, без сомнения, оставило ее, потому что, давши свою руку Леону, она не сознавала, что она делала. Она чувствовала, что-то жало ее голову и грудь и что у нее не было сил защищаться; она едва видела того, кто в исступлении страсти валялся в ее ногах; хотя она и силилась освободиться из его объятий, но увы! Истощенная и обессиленная, опять отдавалась им. А в ушах ее все раздавался тот же страстный голос Леона, заглушавший своими клятвами слова, которые она силилась произнести...
Если бы все женщины уступали магическому влечению чувства, то все бы они могли быть оправданы; но спросите тех из них, которые за одно мгновение поплатились всей будущностью, и многие, если только они захотят быть искренними, ответят, что они еще и сами не могут дать себе отчета в своем поступке. Женщина, существо до того слабое, что вверяться ее сердцу -- и хорошо, и глупо. Да и знает ли женщина, чего хочет она в настоящем, а тем более чего захочет в будущем? На нее имеет влияние все, кроме рассудка. Не имея, как мужчина, определенной цели жизни, она готова исполнить все, что ни посоветует ей в скуке ее слабость, зато она и кается впоследствии -- что, впрочем, составляет одну из главнейших ее добродетелей.
Любила ли Мари Леона? Нет. Она знала это и даже говорила ему, что не любит и не будет любить его. Но Мари была нервна, а в этот день более обыкновенного; она всегда была задумчива, а сегодня она была грустна и печальна. Наконец, она любила Эмануила более жизни, но она только что приехала с кладбища, лихорадка жгла ее, голова горела, погода была мрачная, Эмануила не было дома; и ее чувственность была разгорячена поцелуями.
К несчастью, какие бы ни были причины -- последствия были все те же, и если бы после двух часов, проведенных с Леоном, Мари умерла, то ангелы отвернулись бы от нее, не узнав в ней своей сестры.