"Что если я влюблюсь в нее!" -- было первою мыслью де Бриона, когда уехала Юлия.
Но когда она садилась в карету, то туалет ее уже был приведен в порядок, лицо спокойно, как будто она вышла из модного магазина, и в голосе, когда она приказывала кучеру, не было заметно ни малейшего волнения. "В министерство внутренних дел!" -- сказала она.
Через четверть часа карета остановилась у подъезда, и Юлия отдала сама письмо швейцару, которое он тотчас же отнес к секретарю министра.
VIII
До самого вечера Эмануил оставался под обаятельным влиянием утреннего визита, и в нетерпеливом ожидании он чувствовал, что твердость его распалась пред волею этой женщины, не без ужаса он увидел, что и в нем была слабая сторона, доступная тем сердечным волнениям, которых он старался избегать всеми силами; потому что, как мы сказали, ему не удавалось еще сталкиваться с женщиною, которая хоть сколько-нибудь походила бы на Юлию. И вот воспоминание о женщине впервые поселилось в его душе, сердце его сильно билось; раскаяние, зачем он принял визит, и надежда с нею увидеться одинаково мучили его; однако воля и привычка владеть собою не могли же совершенно исчезнуть перед одним только обещанием Юлии; ему оставалось еще средство забыть ее, одно только средство -- это обладание ею. И если он не видел уже возможности победить страстное желание, то напрягал все усилия, чтобы пламя любви не охватило его сердце. "Лишь только желание удовлетворено, -- рассуждал он, -- и эта женщина будет для меня тем, чем и все остальные".
Однако в девять часов вечера Эмануил был уже у Юлии; он увидел ее такою же, как и в ту минуту, когда прощался с нею, только шаль и шелковое платье были заменены белым пеньюаром, которого прозрачные складки дозволяли любоваться глазу всем тем, что утром было доступно одной мысли. Она жила на улице Тэву, занимая огромный отель, славившийся в Париже своею роскошью и комфортом. Юлия понимала до тонкости науку Язона; она знала, что человек, явившийся на первое свидание, видит только женщину, готовую пасть в его объятия, и потому-то она старалась придать своему падению возможно большую поэзию. Она была развратна, но самый разврат ее имел особенный характер; она не рассчитывала на одну силу своих обаятельных чар, но прибегала еще к посредству ума и роскоши. Переступая ее порог, с надеждою быть ее любовником, человек вдруг как бы отделялся от мира -- он дышал иным воздухом. Едва только дверь спальни затворялась за ним -- он не знал уже, как из нее выйти, да если б и знал, то не захотел бы воспользоваться этим знанием. Цветы, кружева, ковры, благоухания, -- все сливалось в одну цель -- воспламенить чувство -- и превращало эту комнату в храм наслаждений. Ни малейшего шума не могло проникнуть в это убежище, которого стены, казалось, поглощали звук страстных слов, так часто повторяемых и всегда замиравших без отголоска в шелковых складках гардин и алькова. Туалет Юлии гармонировал с этой обстановкой.
Когда Эмануил вошел, она лежала на мягком диване, в самой очаровательной позе Одалиски; часть ног была видна из-под широких складок ее батистового пеньюара, и по привычке ли, или по расчету кокетства ноги ее были голы и, казалось, едва удерживали белые атласные туфли, готовые соскользнуть с них ежеминутно; нечего и говорить, что эти ноги были так белы, так малы, такой изящной формы, что им позавидовала бы каждая из богинь древней Греции.
Увидев де Бриона, она протянула ему руку, пожав которую, ему легко можно было догадаться, отчего ее рука и дрожала, и горела в одно и то же время.
Не будем рассказывать читателю, что произошло с этой минуты до утра следующего дня, когда Эмануил уже отворял дверь своего кабинета; скажем только, что переход от грез к действительности испугал его еще более.
Через час ему доложили о приезде барона де Бэ.