"Въ теченіи многихъ лѣтъ, сказалъ онъ, я былъ искреннимъ другомъ и постояннымъ товарищемъ великаго Мэклиза. Я не позволю себѣ говорить здѣсь о немъ какъ о художникѣ, но могу сказать, что по плодовитости своего ума, по богатству своего воображенія, онъ могъ бы, если бы захотѣлъ, быть столь же замѣчательнымъ писателемъ, какимъ былъ превосходнымъ художникомъ. Это былъ самый кроткій и самый скромный человѣкъ; привѣтливый и великодушный съ начинающими, доброжелательный къ равнымъ, неспособный ни къ какой дурной мысли, доблестно поддерживавшій достоинства своего призванія, безъ зависти и безъ честолюбія, мужъ по уму, ребенокъ по простотѣ сердца. Я смѣю утверждать -- что ни одинъ художникъ не сходилъ въ могилу оставляя о себѣ болѣе чистое воспоминаніе. Никто не служилъ, съ большей искренностью, съ большимъ рыцарствомъ -- своей богинѣ, столь требовательной, и однакожъ столь почитаемой -- живописи".
Въ воскресенье, 22-го мая, пришелъ обѣдать къ Диккенсу, въ его лондонскую квартиру въ Гайдъ-Паркѣ, Форстеръ. Это была послѣдняя бесѣда двухъ друзей. Обѣдъ прошелъ грустно. Диккенсъ перечислялъ своихъ знакомыхъ, умершихъ въ теченіи послѣднихъ десяти лѣтъ. "И почти всѣ, прибавилъ онъ, умерли, не достигнувъ шестидесяти лѣтъ".-- "Зачѣмъ говорить объ этихъ вещахъ", сказалъ Форстеръ.-- "Но развѣ можно принудить себя не думать о нихъ?" возразилъ Диккенсъ... На столѣ стояла серебряная группа, изящно исполненная и подаренная романисту однимъ изъ его почитателей. Оно изображала Времена Года, которыя, взявшись за руки и образуя кругъ, несли на головѣ корзины съ цвѣтами. Подарившій эту группу, движимый трогательнымъ вниманіемъ, запретилъ скульптору изображать зиму, "потому что это печальное время года не должно имѣть ничего общаго съ тѣмъ, чьи произведенія останутся вѣчно юными". "И чтожъ,-- грустно произнесъ Диккенсъ, указывая на группу,-- я никогда не могу видѣть эту группу, безъ того, чтобы не подумать объ отсутствующей фигурѣ, -- объ этой ненавистной зимѣ!"
На другой день онъ возвратился въ Гэдшилль, откуда ему уже не суждено было выѣзжать. Въ первые дни онъ какъ будто чувствовалъ душевное облегченіе. Онъ усердно и съ удовольствіемъ работалъ надъ своимъ романомъ. Рука и нога не заставляли его больше страдать. Но его невѣстку миссъ Гогартъ пугалъ его болѣзненный видъ. Лицо его носило слѣды сильнѣйшаго утомленія. Въ понедѣльникъ 6-го іюня, онъ самъ пѣшкомъ относилъ свои письма въ Рочестеръ, сопровождаемый двумя любимыми своими собаками. Во вторникъ, 7-го, его дочь Мери, уѣзжавшая къ своей сестрѣ, пришла съ нимъ проститься въ швейцарскій шалэ, гдѣ онъ сидѣлъ за своимъ романомъ. Диккенсъ не терпѣлъ волненій, сопряженныхъ съ долгимъ прощаніемъ, и всегда старался сократить ихъ на сколько возможно. На этотъ же разъ дочь его замѣтила, что онъ съ особенной нѣжностью прижималъ ее къ груди своей, повторивъ ей два раза: "Благослови тебя Богъ! Благослови тебя Богъ, милая дочь моя!"
Въ тотъ же день, послѣ полудня, чувствуя себя усталымъ, онъ поѣхалъ съ сестрой своей въ экипажѣ въ Кобгемъ-Вудъ, и возвратился домой пѣшкомъ, обойдя паркъ. По возвращеніи онъ нашелъ у себя китайскіе фонарики, которые прислали ему изъ Лондона и которые онъ сталъ развѣшивать въ отстроенномъ имъ зимнемъ саду, что очень его занимало. Весь этотъ вечеръ онъ провелъ съ миссъ Гогардъ, сидя въ столовой и дожидаясь ночи, для того, чтобы судить объ эффектѣ своихъ фонариковъ. Онъ много говорилъ о томъ, какъ онъ радъ, что отдѣлался отъ Лондона и отъ лондонской жизни и какъ любитъ свой гэдшильскій домъ; говорилъ, что желалъ бы провести въ немъ всю остальную жизнь свою, а когда умретъ -- покоиться на маленькомъ кладбищѣ, лежащемъ подъ тѣнью стараго, полуразрушеннаго замка.
Въ среду утромъ онъ былъ веселѣе обыкновеннаго. За завтракомъ много разговаривалъ о своемъ романѣ съ миссъ Гогартъ. Такъ какъ ему нужно было на слѣдующее утро ѣхать въ Лондонъ, то онъ хотѣлъ провести весь день за работой, въ своемъ швейцарскомъ шалэ. Окна были открыты; со всѣхъ сторонъ, около него, зеркала отражали свѣжую, трепещущую листву. Небо было синее, птички пѣли и художнику казалось, что никогда этотъ уголокъ земли не дышалъ такимъ глубокимъ спокойствіемъ, такимъ мирнымъ счастьемъ. Онъ принялся за работу... Когда онъ вышелъ вечеромъ къ обѣду, миссъ Гогартъ ужаснулась при взглядѣ на него. На его благородномъ лицѣ уже лежалъ отпечатокъ смерти... "Да, я очень боленъ, сказалъ онъ, но не прерывайте обѣда". Это была послѣдняя фраза, произнесенная имъ связно. Языкъ его сталъ заплетаться и вдругъ этотъ взоръ, еще такъ недавно блиставшій умомъ, энтузіазмомъ, великодушіемъ, сдѣлался неподвижнымъ; эта знакомая всѣмъ улыбка, плѣнявшая весь Лондонъ, всю Англію, угасла подъ холоднымъ лобзаніемъ смерти; и эта гордая голова, въ первый разъ побѣжденная, опустилась на грудь... Миссъ Гогартъ бросилась къ нему, охватила его руками и попыталась донести его до кушетки. "На землю!" сказалъ онъ... Это были послѣднія слова, имъ произнесенныя. Въ ту же самую минуту онъ выскользнулъ изъ рукъ миссъ Гогартъ и остался распростертымъ на паркетѣ. Было шесть часовъ вечера. Прислуга перенесла его на диванъ, и ко всѣмъ дѣтямъ его, а также и къ его доктору г. Карръ-Бирду -- были посланы телеграммы.
Въ теченіи долгихъ часовъ миссъ Гогартъ оставалась одна, бодрствуя надъ нимъ, еще дышавшимъ, но уже не жившимъ... Наконецъ, обѣ дочери его и докторъ Бирдъ пріѣхали довольно поздно ночью. Сынъ его Генри, студентъ кэмбриджскаго университета, явился лишь 9-го вечеромъ, но увы! уже не засталъ отца своего въ живыхъ. Семья Диккенса окружала смертное ложе всю ночь и весь слѣдующій день. Глаза его ни разу не открывались; онъ не подалъ никакого знака, по которому-бы можно было заключить, что онъ еще сохраняетъ сознаніе. Вечеромъ, когда послѣдніе лучи заходящаго солнца позолотили сумерки, лицо его вдругъ приняло ясное спокойное выраженіе, глубокій вздохъ вылетѣлъ изъ его полуразкрытыхъ устъ, двѣ крупныя слезы скатились по его блѣднымъ щекамъ и великаго писателя -- не стало. Ему было пятьдесятъ восемь лѣтъ и четыре мѣсяца. Вѣсть о смерти Диккенса быстро облетѣла весь міръ. Повсюду, гдѣ говорили на англійскомъ языкѣ: въ Индіи, въ Австраліи, въ Америкѣ, каждый оплакивалъ его, словно потерявъ родственника или друга. Что сказать о впечатлѣніи, произведенномъ этой смертью въ самой Англіи? Королева телеграфировала въ Бильмараль, что она глубоко соболѣзнуетъ о кончинѣ Чарльза Диккенса. Она была въ этомъ случаѣ выразительницей чувствъ всѣхъ обитателей ея обширнаго королевства. Всѣ журналы и газеты поспѣшили также выразить свою скорбь. Въ "Таймсѣ" были напечатаны слѣдующія краснорѣчивыя строки, служившія отголоскомъ мнѣнія всей націи. "Государственные люди, люди науки, филантропы,-- знаменитые благодѣтели своей расы,-- умираютъ, не оставляя за собой такой пустоты, какъ та, которую оставляетъ смерть Диккенса. Можетъ быть они заслужили уваженіе человѣчества, можетъ быть жизнь ихъ была рядомъ тріумфовъ и почестей, можетъ быть они окружены были толпой друзей и почитателей, но каково-бы ни было преимущество ихъ положенія, какъ-бы велики ни были ихъ таланты и заслуги, ими оказанныя,-- никто изъ нихъ не былъ, подобно нашему великому романисту, другомъ каждаго домашняго очага. Вѣка проходятъ, не порождая такихъ людей, потому что нужно необычайное сочетаніе умственныхъ и нравственныхъ качествъ, для того чтобы міръ согласился увѣнчать человѣка, какъ своего постояннаго и безупречнаго любимца. А Диккенсъ болѣе четверти вѣка занималъ подобное положеніе и въ Англіи и въ Америкѣ. Вестминстерское аббатство -- мѣсто успокоенія литературнаго генія въ Англіи; и между тѣми, священный прахъ которыхъ былъ погребенъ въ немъ, или имена которыхъ начертаны на его стѣнахъ, мало такихъ, которые были-бы достойнѣе Диккенса занимать мѣсто въ этомъ славномъ и послѣднемъ жилищѣ".
Вестминстерскій деканъ, извѣстный докторъ Стэнли, поспѣшилъ откликнуться на желаніе націи. Въ тотъ-же день, когда напечатана была эта статья въ "Таймсѣ", онъ вошелъ въ сношеніе, съ родными и представителями знаменитаго покойника. Нужно было согласовать публичныя почести, неразлучныя съ погребеніемъ въ Вестминстерскомъ аббатствѣ, съ волей умершаго, выраженной въ духовномъ завѣщаніи его, гдѣ Диккенсъ просилъ, чтобы его похоронили тайно, безъ предварительныхъ извѣщеній и чтобъ не ставили надъ могилой никакого памятника. Докторъ Стэнли обѣщалъ семейству, что церемонія погребенія будетъ имѣть совершенно частный характеръ, и что "большая публика" не будетъ извѣщена.
Такимъ образомъ, знаменитый писатель былъ похороненъ раннимъ утромъ, во вторникъ, въ этомъ знаменитомъ придѣлѣ аббатства, который называютъ "уголкомъ поэтовъ". Могила была вырыта ночью, и тѣло прибыло со спеціальнымъ поѣздомъ, на станцію Черингъ-Кроссъ, гдѣ его ожидали очень простыя дроги, доставившія его въ аббатство. Три траурныхъ кареты слѣдовали за нимъ. При входѣ въ церковь, деканъ, два каноника старшихъ и два младшихъ, встрѣтили тѣло. Разстроенный деканъ прочелъ надлежащія молитвы; не было ни антифоновъ, ни псалмовъ, ни гимновъ; и только большой органъ нѣсколько разъ во время церемоніи возвышалъ свой голосъ въ обширномъ и безмолвномъ храмѣ. По окончаніи службы присутствующіе еще нѣкоторое время оставались печальные и молчаливые, смотря на гробъ, содержащій въ себѣ останки Чарльза Диккенса. Гробъ былъ изъ цѣльнаго дуба. На мѣдной дощечкѣ, прибитой къ нему, вырѣзана была надпись: Чарльзъ Диккенсъ. Родился 7 февраля 1812 г., умеръ 9 іюня 1870 г.
Недѣлю спустя послѣ похоронъ, въ той-же самой церкви аббатства, происходила торжественная служба въ память Чарльза Диккенса. Докторъ Джоуэттъ съ церковной каѳедры произнесъ слѣдующія, исполненныя глубокаго чувства слова, которыми мы и закончимъ нашу статью:
"Чарльза Диккенса нѣтъ болѣе! Нѣтъ его,-- добраго, кроткаго, сильнаго;-- покровителя всѣхъ покинутыхъ, утѣшителя всѣхъ печалей, защитника всѣхъ угнетенныхъ, друга всѣхъ страждущихъ!.. Его нѣтъ... и намъ кажется, что погасъ яркій свѣтъ, здоровый и радостный, и что въ мірѣ вдругъ стало темнѣе"...