Въ 1857 г. когда Диккенсъ устроивалъ театральное представленіе въ пользу несчастнаго Дугласа Джерольда, нѣкоторые пытались заручиться покровительствомъ королевы. Но она должна была отказаться, потому что не могла сдѣлать исключенія, не оскорбивъ всѣ благотворительныя учрежденія, постоянно осаждавшія ее просьбами о предсѣдательствѣ и покровительствѣ. Но тѣмъ не менѣе ей очень хотѣлось взглянуть на игру "неподражаемаго Боца", который никогда такъ не заслуживалъ своего прозвища, какъ облекшись въ костюмъ актера. И вотъ къ нему отрядили адъютанта, полковника Фипса. Королева милостиво предоставляла въ его распоряженіе одну изъ залъ Бокингемскаго дворца, если онъ захочетъ устроить въ ней генеральную репетицію для королевы и ея двора. Она просила его привезти своихъ дочерей.
-- Умоляю ея величество извинить меня, отвѣчалъ Диккенсъ, недостойно было бы писателя идти забавлять своими гримасами даже коронованныхъ особъ, и при этихъ обстоятельствахъ дочери мои чувствовали бы себя при дворѣ неловко. Но если моя государыня удостоитъ принять приглашеніе почтительнѣйшаго изъ ея подданныхъ, то я и друзья мои почтемъ за величайшую честь для себя сыграть пьесу въ ея присутствіи въ тотъ день, когда ей будемъ угодно посѣтить нашу залу.
Королева, съ своимъ здравымъ смысломъ и обычнымъ благодушіемъ, согласилась, назначила день, пріѣхала и была очень довольна представленіемъ. Но послѣ спектакля произошелъ новый инцидентъ. Предоставимъ самому Диккенсу разсказать объ этомъ:
"Моя всемилостивѣйшая государыня (письмо отъ 5 іюля 1857 г.) была такъ довольна, что прислала за мной за кулисы. Она хотѣла видѣть меня и поблагодарить. Я отвѣчалъ, что я въ театральномъ костюмѣ и не могу ей представиться. Она прислала вторично и приказала сказать мнѣ, что костюмъ ничего не значитъ, а что она желаетъ видѣть меня. Я просилъ передать, что я смѣю надѣяться, что королева проститъ мнѣ, но что я считалъ бы достоинство литератора униженнымъ, еслибы явился къ ней въ костюмѣ скомороха. Королева не настаивала болѣе и сегодня утромъ я чувствую себя счастливымъ, что поступилъ такимъ образомъ".
Наконецъ въ 1870 г. представился случай, позволившій королевѣ видѣться съ авторомъ, популярность котораго совпадала съ ея вступленіемъ на тронъ. Произошло это самымъ естественнымъ образомъ. Диккенсъ вывезъ изъ Америки коллекціи превосходнѣйшихъ фотографическихъ снимковъ съ полей битвъ, происходившихъ во время войны за освобожденіе. Королева, слышавшая о нихъ отъ секретаря тайнаго совѣта, г. Гельпса, изъявила желаніе видѣть ихъ. Диккенсъ тотчасъ же послалъ ихъ ей и нѣсколько дней спустя, по приглашенію ея, явился въ Бокингемскій дворецъ. Свиданіе между королевой и знаменитымъ писателемъ было очень просто и задушевно. Когда она выразила сожалѣніе, что не присутствовала ни на одномъ изъ его чтеній, онъ отвѣчалъ, что теперь онѣ уже принадлежатъ къ прошлому. Потомъ она заговорила и объ удовольствіи, которое доставила ей игра его въ 1857 г., когда онъ игралъ для нея, и на слова Диккенса, что пьеса эта не имѣла успѣха на театрѣ, любезно отвѣтила: это потому, что вы не участвовали въ ней.
Потомъ разговоръ перешелъ на пріемъ, оказанный принцу Уэльскому жителями Нью-Іорка, будто бы недостаточно радушный. "Впрочемъ, спокойно сказала королева, окружающіе моего сына, по своему обыкновенію, вѣроятно надѣлали много шуму изъ ничего". Диккенсъ разсказалъ королевѣ о снѣ президента Линкольна наканунѣ его смерти. Потомъ королева попросила у него его сочиненія, и взявъ со стола, стоявшаго подлѣ нея, экземпляръ своего "Шотландскаго Дневника" съ ея автографомъ, произнесла: "Чарльзъ Диккенсъ! скромнѣйшій изъ авторовъ въ моемъ королевствѣ, не рѣшился бы поднести свою книгу величайшему писателю вѣка, если бы г. Гельпсъ не сказалъ мнѣ, что этотъ подарокъ изъ рукъ вашей королевы доставитъ вамъ удовольствіе". Она вручила ему книгу съ любезнымъ наклоненіемъ головы, означавшимъ, что свиданіе кончилось.
Говорили, что королева Викторія предлагала Диккенсу баронскій титулъ, съ правомъ передачи его старшему сыну; говорили, что она хотѣла сдѣлать его членомъ своего совѣта, что дало бы ему право называться "Right Honourable". Наконецъ, одна американская газета сообщила мельчайшія подробности о завтракѣ вдвоемъ, предложенномъ королевой своему любимому писателю. Но все это нелѣпыя выдумки, и единственныя достовѣрныя отношенія,-- это тѣ, которыя мы разсказали. Очень можетъ быть, что авторъ Давида Копперфильда отказался бы отъ всякихъ титуловъ и почестей, если бы ему предложили ихъ; но достовѣрно то, что ему ихъ не предлагали.
Наконецъ, повинуясь своимъ докторамъ и увѣщаніямъ друзей своихъ, осужденный на физическій отдыхъ, Диккенсъ возвратился въ свое излюбленное Гэдшильское имѣніе, гдѣ терпѣливо ожидала его вѣрная сестра, подруга всѣхъ его радостей и печалей. Глубокое спокойствіе царило теперь въ жилищѣ и повсюду вокругъ него. Птенцы подросли и, вѣря въ свои окрѣпшія крылья, улетѣли далеко изъ семейнаго гнѣзда. Дружба -- единственное чувство, сопровождающее человѣка до могилы. Посреди этой тишины, посреди этого зеленѣющаго пейзажа, прорѣзаннаго мирной и величавой рѣкой, противъ этой готической Рочестерской колокольни, возвышающейся на ясно голубомъ фонѣ неба, воспоминанія дѣтства -- живые и меланхолическіе призраки -- толпою тѣснились вокругъ великаго художника, и какая-то тихая грусть овладѣла имъ. Дни его проходили въ мечтательныхъ прогулкахъ подъ сводами стараго монастыря вдоль стѣнъ мистическаго собора, посреди безмолвныхъ могилъ. Какой уголокъ этой мѣстности не говорилъ ему объ его дѣтскихъ мечтахъ и порываніяхъ? Не было ли его завѣтной, но казавшейся ему тогда неосуществимой, мечтой, когда-нибудь жить здѣсь -- въ этомъ Гедшильскомъ домѣ, господствующемъ надъ большой дорогой и надъ рѣкой, подъ этими тѣнистыми деревьями, посреди этихъ цвѣтниковъ и огородовъ, принадлежавшихъ ему теперь. И въ быстромъ видѣніи проносилась передъ его глазами вся его жизнь, славная, полная успѣховъ, но и упорнаго труда, полная преданности человѣчеству, борьбы со зломъ, предразсудками, невѣжествомъ. И подобно тому, какъ бурная рѣка, приближаясь къ морю, которое должно поглотить ее, вдругъ расширяется, замедляетъ свое теченіе и, смиривъ бурныя порыванія своихъ водъ, медленно, торжественно, спокойно идетъ на встрѣчу своей судьбѣ, -- на рубежѣ другого безконечнаго океана, ограничивающаго горизонтъ человѣческаго существованія, смирились житейскія волненія и тревоги, и душу великаго художника объяло какое то неопредѣленное, таинственное ощущеніе -- состоявшее изъ нѣжности и печали, изъ надеждъ и воспоминаній. Такое впечатлѣніе живо чувствуется при чтеніи неоконченнаго романа Диккенса "Тайна Эдвинга Друда". Романъ этотъ долженъ былъ состоять изъ двѣнадцати иллюстрированныхъ выпусковъ, но остановился на второмъ выпускѣ. Замѣчательно, что Диккенсъ настойчиво требовалъ, чтобы въ условіи, заключенномъ имъ съ фирмой Чапмана и Галля, включена была слѣдующая статья: "Если означенный Чарльзъ Диккенсъ умретъ, не окончивъ романа "Тайна Эдвинга Друда", то душеприкащикомъ его Джономъ Форстеромъ должно быть уплачено г. Фредерику Чапману вознагражденіе за убытки, причиненные ему невольнымъ перерывомъ изданія". Изданныя главы Эдвинга Друда заставляютъ глубоко сожалѣть о томъ, что это произведеніе не могло быть доведено авторомъ до конца. Описательная часть его въ особенности колоритна; что касается до юмористической части, то и здѣсь также къ автору Пиквикскаго клуба какъ будто возвратилась -- посреди этой обстановки, напоминавшей ему его дѣтство -- вся свѣжесть, весь избытокъ жизни, которыми отличались его первоначальныя произведенія.
Въ началѣ 1870 г. Диккенсъ пріѣхалъ въ Лондонъ, съ цѣлью дать еще двѣнадцать литературныхъ вечеровъ, разрѣшенныхъ ему врачами и которые на афишѣ были названы: прощальными чтеніями (Farewell Readings). Онъ нанялъ домъ, принадлежащій г. Мильнеру Гибсону въ Гайдъ-Паркѣ; чтенія должны были происходить отъ 11-го января до 15-го марта. Онъ началъ, въ присутствіи блестящей аудиторіи, съ Давида Копперфильда и процесса Пиквика. Никогда онъ не читалъ такъ хорошо, съ такой страстностью, съ такимъ увлеченіемъ. Сидя за подвижной стойкой для лампъ и ни на минуту не теряя его изъ виду, Форстеръ, волнующійся, нервный, дрожащій, присутствовалъ при всѣхъ его чтеніяхъ, вмѣстѣ съ докторомъ Карръ-Бирдомъ. Наконецъ 12 марта онъ читалъ въ послѣдній разъ. Публика слѣдила съ напряженнымъ вниманіемъ за каждымъ его движеніемъ, и глубокое молчаніе царствовало въ залѣ, когда онъ медленно закрылъ томъ Пиквика. Потомъ вставъ съ своего мѣста и вперивъ въ эту толпу грустный взглядъ онъ произнесъ прощальное слово. Когда онъ кончилъ -- толпа съ минуту оставалась безмолвной, и онъ хотѣлъ уже уходить, какъ страшное урра! потрясло обширную С.-Джемскую залу до основанія, изумляя сосѣднихъ прохожихъ и фланеровъ. Диккенсъ остановился тогда и обернулся лицомъ къ публикѣ. Онъ былъ очень блѣденъ, но улыбался этимъ тысячамъ незнакомыхъ друзей, привѣтствовавшихъ такимъ образомъ въ послѣдній разъ великаго утѣшителя, защитника несчастныхъ, добраго чародѣя,-- короля смѣха и слезъ!
Диккенсъ еще разъ говорилъ публично, на обѣдѣ королевской академіи, 30 марта. Онъ былъ представителемъ литературы. За нѣсколько дней передъ тѣмъ умеръ другъ его дѣтства, знаменитый художникъ Мэклизъ, единственный истинно-талалантливыи историческій живописецъ, какого произвела Англія, въ настоящемъ вѣкѣ. Онъ умеръ печальный, упавшій духомъ, почти въ бѣдности, -- позабытый націей, героическія легенды которой онъ прославилъ въ фрескахъ, дѣлающихъ его безсмертнымъ. Диккенсъ въ своей рѣчи коснулся своего друга.