При первыхь словахъ Фаржасса и при видѣ, какъ выпрямился Мишель, Тереза поняла, что напрасно она дозволила своему сердцу увлечься несбыточной надеждой. Она откинулась назадъ, тихо, какъ гнется лилія, когда ломается стебель, прижала руку къ сердцу и поблѣднѣла, какъ полотно. Но эти нѣмыя страданія не привлекали вниманія мужчинъ: они говорили очень оживленно и не думали о Терезѣ, смотрѣвшей на нихъ помутившимся, полнымъ отчаянія, взоромъ. Прижавшись въ глубь кресла, она сидѣла неподвижно, оцѣпенѣвъ, какъ птичка, пораженная въ небѣ громовымъ ударомъ. И зачѣмъ она вѣрила въ возможность того счастья, о которомъ онъ теперь, конечно, забылъ? Но въ этомъ, героическое созданіе винило не его, а самое себя.-- Зачѣмъ, думала она, зачѣмъ было слушать его? Зачѣмъ я повѣрила тому, чѣму онъ самъ не вѣрилъ"?-- Она вздохнула, провела рукой но лицу, и тѣмъ все кончилось. Когда она снова взяла работу и стала вышивать, Косталла обернулся къ ней съ сіяющимъ лицомъ.
-- Ну, Тереза, сказалъ онъ, ты молчишь... Какъ думаешь ты о томъ, что мнѣ предстоитъ?
Она подняла голову, и пристально смотря на него своими спокойными глазами, отвѣтила:
-- Я думаю, что незачѣмъ было говорить мнѣ объ Италіи, и что ты не имѣлъ ни малѣйшей охоты туда ѣхать.
Онъ смутился, но черезъ минуту произнесъ:
-- Ты ошибаешься... Правда, я немного увлекся, но, клянусь тебѣ, я говорилъ искренно.
-- Да, мой другъ, я знаю это... Я хорошо тебя знаю!.. Ты всегда искрененъ, но только часто мѣняешь свою искренность, вотъ и все.
-- Это, вскричалъ Фаржасъ, расхохотавшись, прекрасное опредѣленіе оппортунизма въ чувствахъ... Браво, Тереза!.. А теперь, Мишель, за дѣло! Устраивай твое министерство... Прощайте мой другъ, вы ангелъ, я вамъ говорю это... потому что онъ, неблагодарный, этого не говоритъ вамъ.
Мишель подошелъ къ ней и протянулъ руку.
-- Совершенная правда, сказалъ онъ, я и въ отношеніи тебя дурно велъ себя сегодня, милая Тереза... Не понимаю какъ это происходитъ... Это, просто, фатализмъ... Еслибъ ты только знала, какъ нѣжно я люблю тебя!