Онъ протянулъ обѣ руки съ добродушной улыбкой.
-- Такъ мнѣ ни кусочка пирога, отвѣтилъ Морганъ рѣзкимъ тономъ: все тебѣ и твоимъ друзьямъ!.. Хорошо!.. Не будемъ больше говорить объ этомъ. Я, по счастью, и безъ тебя не пропаду. Пойдемъ завтракать, Периклъ!
IV.
Мать и сынъ.
На углу Менильмонтанскаго бульвара и улицы, параллельной кладбищу Père Lachaise, носящей меланхолическое названіе улицы "Забвенія", стоитъ домъ, въ нижнемъ этажѣ котораго уже нѣсколько лѣтъ помѣщается питейное заведеніе. Окрашенный снаружи въ красный цвѣтъ, этотъ кабакъ не обращалъ бы на себя большаго вниманія, чѣмъ другія, подобныя заведенія, такъ-же окрашенныя и встрѣчающіяся на каждомъ шагу по всему бульвару и пересѣкающимъ его улицамъ, если-бы не особенное его названіе -- "Великій День".
Его внутренняя обстановка состояла изъ простыхъ стульевъ и нѣсколькихъ мраморныхъ столовъ, залитыхъ виномъ. Въ глубинѣ была выручка, установленная мѣдными жбанами, кружками и стаканами, а посреди возвышалась, обитая краснымъ сукномъ, тумба съ гипсовымъ бюстомъ Республики въ фригійскомъ колпакѣ. Надъ этимъ бюстомъ былъ прикрѣпленъ къ стѣнѣ вѣнокъ изъ краснаго сухоцвѣта, обвитый крэпомъ, и съ надписью чернильными буквами на бѣлой бумагѣ: "22--29 мая 1871 года". За тумбой висѣлъ раскрашенный видъ Парижа во время пожара, истребившаго контрольную палату, министерство финансовъ, Тюльери и ратушу, а также, вырванные изъ иллюстрированныхъ журналовъ, портреты Теофиля Ферре, Мильера и др.
Отправляясь утромъ на работу, съ инструментами на плечахъ и трубками въ зубахъ, рабочіе останавливаются передъ дверью кабачка и, если она не открыта, стучатъ въ окно, крича: "Эй! маркитантка, развѣ сегодня не надо вставать?" Тогда трещитъ подъ тяжелыми шагами винтовая лѣстница, соединяющая заведеніе съ квартирой, изъ двухъ комнатъ, зажигается газъ въ кабачкѣ, гдѣ со вчерашняго дня стоятъ клубы густыхъ испареній, насыщенныхъ сивухой и табачнымъ дымомъ; дверь отворяется и громкій женскій голосъ произноситъ: "входите, ребята, входите!" Они входятъ и, вытянувшись въ рядъ, какъ лошади передъ водопойней, протягиваютъ свои стаканы, наполняемые до краевъ той, которую они назвали "маркитанткой".
Это высокая и сильная женщина, съ крупными формами; ея желтоватое, заплывшее жиромъ, лицо, съ большимъ бѣлымъ шрамомъ, сохранило остатки классической суровой красоты. Превосходно очерченный лобъ обрамляютъ сѣдѣющіе, жесткіе, какъ грива, волосы, по-мужски закинутые назадъ, безъ пробора. Прямой римскій носъ, толстыя красныя губы, созданныя, кажется, для воинственныхъ пѣсенъ, круглый подбородокъ и хриплый густой голосъ дополняютъ ея чисто мужскую наружность.
Двадцать пять лѣтъ назадъ Орели Видадинъ слыла за самую красивую дѣвушку Латинскаго квартала. Ея черты лица заимствовались многочисленными художниками и скульпторами, населяющими окрестности Валь-де-Граса, обсерваторіи и Монмартской станціи; она участвовала въ созданіи многихъ картинъ и статуй, представляющихъ Клитемнестру, Іокасту, Сафо, Фредегунду и Лукрецію Борджія, такъ какъ суровая ея красота, казалось, предназначала эту женщину изображать преимущественно трагическія лица. Орели имѣла не одну связь, и между прочимъ съ Мишелемъ Косталла, тогда еще молодымъ студентомъ-юристомъ. Въ эту-то именно эпоху и родился ребенокъ, которому Косталла охотно согласился быть отцомъ, если не роднымъ, то крестнымъ.
Къ концу имперіи она была актрисой на одномъ изъ театровъ парижскихъ предмѣстій и съ нѣкоторымъ успѣхомъ играла роль Теруаны-де-Мерикуръ въ пьесѣ, содержаніе которой было заимствовано изъ исторіи революціи. 18 марта она приняла участіе въ возстаніи. Вначалѣ она довольствовалась тѣмъ, что выступала въ красномъ плащѣ на подмосткахъ кафе-шантановъ и распѣвала во все горло революціонныя пѣсни передъ восторженными слушателями. Ей рукоплескали, носили ее на рукахъ; апплодисменты, крики толпы опьянили ее и она кончила тѣмъ, что въ костюмѣ маркитантки, съ ружьемъ на плечѣ, сопровождала федералистскіе баталіоны. Когда версальцы вступили въ городъ, она дѣйствовала какъ мужчина: стрѣляла изъ ружья, помогала таскать пушки, поджигала дома... Если-бы могла -- она взорвала бы на воздухъ весь Парижъ.