Когда пѣхота окончательно заняла свои позиціи, флагъ, поднятый на мельницѣ, возвѣстилъ прибытіе оффиціальныхъ лицъ, которыя и заняли отведенныя имъ мѣста при барабанномъ боѣ и пушечной пальбѣ съ Валеріанскаго форта.
Послѣ объѣзда войскъ парижскимъ генералъ-губернаторомъ, начался церемоніальный маршъ. Шествіе открылъ сенсирскій батальонъ, а за нимъ пошли линейные полки и пѣшіе егеря. Вслѣдъ затѣмъ раздался глухой грохотъ, подобный отдаленному грому: это двинулась артиллерія. Сначала не было видно ничего, кромѣ черной массы, которая надвигалась, потрясая землю и приближеніе которой, какъ волны наступающаго прилива, производило впечатлѣніе непобѣдимой силы. Скоро можно было различить яркокрасную линію султановъ на киверахъ. По шести въ рядъ, скорой рысью проѣзжали длинныя орудія, двигаясь до того ровно, что, казалось, они были спаяны одно съ другимъ и всѣ колеса одного ряда вращались на одной горизонтальной оси. Сквозь облако пыли виднѣлись артиллеристы, какъ бронзовые всадники, прямо сидѣвшіе въ своихъ сѣдлахъ, съ саблями въ рукахъ канониры, неподвижные, на лафетахъ, съ ружьями на перевязи; самая пыль не только не вредила красотѣ зрѣлища, но придавала ему больше наглядности, давая возможность зрителямъ представить себѣ эти батареи во время сраженія, въ пороховомъ дыму.
Вдругъ всѣ головы вытянулись съ живѣйшимъ любопытствомъ, толпа заколыхалась и изъ всѣхъ устъ вырвалось одно слово: "Кавалерія!"
Она выстроилась на краю скакового поля, со стороны Булони, ожидая, чтобы пѣхота и артиллерія очистили ей мѣсто.
Съ трибунъ, по причинѣ большого разстоянія, она представлялась только темной массой, какимъ-то громаднымъ фантастическимъ животнымъ, блестящая чешуя котораго играла на солнцѣ, когда удалилась послѣдняя батарея, эта темная масса, въ свою очередь, пришла въ движеніе. Прежде всего можно было, издали распознать кирасиръ по ихъ блестящимъ латамъ и каскамъ. Вдругъ раздались пронзительные звуки трубъ, не живыя веселыя ноты егерскихъ рожковъ, а какой-то дикій, жестокій диссонансъ, напоминавшій времена варварства,-- и мелкой рысью выѣхала тяжелая кавалерія.
Скакавшіе впереди эскадроновъ офицеры, равняясь съ главной трибуной, поднимали вверхъ свои длинные палаши, а проѣзжая мимо главы государства опускали ихъ къ землѣ красивымъ мощнымъ движеніемъ, ясно выражавшимъ, что сила преклоняется предъ закономъ, При видѣ этихъ храбрецовъ, закованныхъ въ желѣзо, раздались крики все-таки громче и дружнѣе; чѣмъ тѣ, которыми привѣтствовали артиллерію: какъ будто бы въ клубахъ пыли, поднятой лошадьми, каждому явился образъ отечества, не униженнаго и погибшаго, а болѣе могучаго, чѣмъ когда, я полнаго сознанія своей новой силы. Къ этимъ крикамъ примѣшивалось одно имя, которое окружающая толпа неразрывно соединяла съ возрожденіемъ патріотической надежды въ сердцахъ всѣхъ французовъ; двадцать тысячъ голосовъ восторженно, восклицали: "Косталла! Косталла!.." Сидя на президентской эстрадѣ, нѣсколько позади главы государства... онъ почувствовалъ, какъ только занялъ свое мѣсто, что на немъ сосредоточено все вниманіе дипломатическаго корпуса и иностранныхъ военныхъ агентовъ. Поэтому онъ старался сначала не выказывать чувствъ, возбужденныхъ въ немъ тѣмъ, что онъ видѣлъ. При прохожденіи пѣхоты, онъ сохранялъ безстрастное выраженіе лица, ограничиваясь замѣчаніями вполголоса о математической точности движеній различныхъ подковъ. А между тѣмъ, какъ сжималось его горло отъ волненія при видѣ ихъ! Ахъ! если бы, двѣнадцать лѣтъ назадъ, у него были эти хорошо вооруженные солдаты, надежные и привычные къ дѣлу, какъ старое войско, вмѣсто тѣхъ неопытныхъ мобилей, лишенныхъ всего необходимаго, отъ которыхъ онъ требовалъ побѣды и которые умѣли только умирать!..
Онъ едва сдерживалъ себя, по когда появилась артиллерія, то его живая, впечатлительная натура, всегда поддававшаяся движенію сердца, взяла верхъ надъ благоразумной сдержанностью. Нагнувшись впередъ, чтобы лучше видѣть, онъ принялся неистово рукоплескать, не заботясь о приличіи, ни о присутствіи важныхъ флегматичныхъ дипломатовъ, съ недоумѣніемъ слѣдившихъ, какъ первый министръ. Франціи апплодируетъ, словно уличный мальчишка. Когда же раздались рѣзкіе звуки кавалерійскихъ трубъ и появились кирасиры, онъ поблѣднѣлъ и поспѣшно всталъ, какъ бы отдавая честь памяти храбрецовъ, въ той же самой формѣ проливавшихъ свою кровь за Францію при Рейхсгофенѣ. И вдругъ имъ овладѣло страстное желаніе остановить этихъ людей, разсказать имъ съ этой эстрады, въ присутствіи всего народа, о геройскомъ безпримѣрномъ саможертвованіи ихъ предшественниковъ и заклинать ихъ, во имя отечества быть такими же героями... Ахъ! какая была бы эта рѣчь!.. "Браво", которое онъ крикнулъ имъ, вмѣсто этой рѣчи, было произнесено такъ громко, что всѣ посланники оглянулись. "Сдержи себя, шепнулъ ему одинъ изъ его товарищей но министерству: на тебя смотрятъ..." Косталла снова опустился въ кресло и нѣсколько секундъ сидѣлъ съ закрытыми глазами, потому что видъ блестящихъ эскадроновъ трогалъ его такъ глубоко, что онъ боялся зарыдать. И только когда раздалось его имя, восторженно произносимое тысячами голосовъ, ему удалось снова принять холодно-равнодушный видъ, какой приличествуетъ оффиціальному лицу. Но взглядъ, который онъ бросилъ на группу иностранныхъ военныхъ агентовъ, въ ту минуту, какъ проѣхала послѣдняя батарея конной артиллеріи, краснорѣчиво говорилъ, какой радостью и гордостью пылало его сердце.
Послѣ исчезновенія лазаретныхъ фургоновъ, командиры корпусовъ выстроились передъ президентомъ республики, а знаменщики встали по обѣимъ сторонамъ эстрады. Водворилось глубекое молчаніе я президентъ, вставъ, произнесъ слѣдующія слова:
-- Офицеры, унтеръ-офицеры и рядовые, представляющіе французскую армію на этомъ торжествѣ, отечество ввѣряетъ вамъ, вмѣстѣ съ этими благородными знаменами, защиту ея чести, ея территоріи и ея законовъ.
Врученныя командирамъ соотвѣтствующихъ полковъ всѣ знамена преклонились тогда предъ главою государства. Старые генералы, растроганные до слезъ, кусали себѣ усы. Эти новыя знамена напоминали имъ славныя лохмотья, почернѣлыя отъ пороха, прострѣленныя пулями, разорванныя картечью, которыя, въ теченіи двадцати лѣтъ, побѣдоносно развивались во всѣхъ сраженіяхъ: въ Крыму, Африкѣ, Италіи, Китаѣ, Мексикѣ, до того проклятаго дня, когда пришлось разстаться съ ними. Одинъ изъ нихъ, самый знаменитый, выказавшій замѣчательные таланты, предводительствуя Луарской арміей, и въ которомъ всѣ видѣли будущаго главнокомандующаго, если опять пришлось бы воевать,-- подошелъ къ Косталлѣ и незамѣтно пожалъ ему руку. Этого пожатія было достаточно, чтобы выразить многое, о чемъ генералъ не считалъ умѣстнымъ говорить даже шепотомъ. Но Косталла, всегда бившій на эффектъ, даже въ тѣ минуты, когда онъ находился подъ властью глубокаго и искренняго чувства, не отвѣтилъ такимъ же незамѣтнымъ рукопожатіемъ, а крѣпко обнялъ славнаго полководца. Онъ обладалъ такой способностью дѣйствовать на толпу и такимъ чутьемъ народныхъ стремленій, что эта, немного театральная выходка, которая однимъ показалась бы трогательной, а другимъ неумѣстной, если бы она произошла передъ небольшимъ числомъ зрителей,-- произвела неотразимое впечатлѣніе величественной демонстраціи на тысячи человѣкъ, видѣвшихъ въ ней ясное, картинное, понятное воплощеніе пламенныхъ мечтаній о подъемѣ національнаго духа и военной славѣ, носившихся въ воздухѣ въ этотъ памятный день. Казалось слезы готовы были заблестѣть на его рѣсницахъ; онъ съ восторгомъ смотрѣлъ на новыя знамена, и каждый угадывалъ по одному только выраженію его глазъ, что ему хотѣлось сказать: "я гляжу на эти знамена, но думаю о другихъ, о знаменахъ 1870 г., которыя въ плѣну тамъ, въ Потсдамѣ!.." Эффектъ былъ громадный: наэлектризованная толпа вложила всю свою душу въ долгій восторженный крикъ, которымъ она привѣтствовала министра-патріота.