Первыя дѣйствія новаго кабинета доказали, что Косталла твердо рѣшился не отступать отъ исполненія своей программы примиренія. Одинъ депутатъ-радикалъ обратился съ просьбой къ правительству о строгой очисткѣ дипломатическаго персонала. Это дало случай первому министру произнести блестящую рѣчь, въ которой онъ горячо возсталъ противъ притѣснительной, насильственной политики, могущей только привести Францію къ раздѣленію на два непримиримые лагеря. Спустя нѣсколько мѣсяцевъ другое предложеніе, касавшееся уничтоженія французскаго посольства при римскомъ папѣ, также было отвергнуто, благодаря его энергическому вмѣшательству; при этомъ онъ представилъ самыя высокія соображенія: христіанскія вѣрованія, всегда живучія въ большей части народа, вѣковыя традиціи французской политики, необходимость для Франціи сохранить свое вліяніе на католическій міръ. Органы крайней лѣвой тотчасъ-же воспользовались его умной рѣчью, чтобы обвинить того, кто имѣлъ смѣлость ее произнести. Ему ѣдко напоминали его прежнія рѣчи, когда въ пылу борьбы съ правительствомъ 16 мая онъ торжественно объявилъ, что католическое духовенство врагъ всякаго прогресса. Въ свое оправданіе онъ отвѣчалъ, что это была одна изъ тѣхъ фразъ, какія невольно вырываются въ минуту борьбы; но которыхъ государственный человѣкъ не имѣете права помнить, когда побѣда уже одержана. Это объясненіе, конечно, окончательно разссорило его съ непримиримыми его партіи.
Въ это самое время онъ увлекался проектомъ сближенія Франціи съ ея старымъ врагомъ по ту сторону Ламанша. Былъ слухъ, что онъ завтракалъ вдвоемъ съ принцемъ англійскаго королевскаго дома и, что на этомъ таинственномъ завтракѣ шла рѣчь о болѣе важныхъ вопросахъ, чѣмъ о. сравнительномъ достоинствѣ французской и англійской кухонь. Разсказывали, что одинъ русскій генералъ, извѣстный врагъ нѣмцевъ и почти столько-же популярный въ Парижѣ, сколько и въ Москвѣ, за свою геройскую храбрость, былъ во время его посѣщенія Франціи, послѣ восточной войны, секретно принятъ Косталлой.
Между тѣмъ приближалось 14 іюля. По предложенію перваго министра, было рѣшено отпраздновать національный праздникъ съ необыкновеннымъ блескомъ. Смотръ войскамъ парижскаго гарнизона, какъ всегда, долженъ былъ произойти на Марсовомъ полѣ; но съ парадомъ на этотъ разъ было соединено величественное зрѣлище, которымъ Косталла разсчитывалъ развить патріотическое чувство, ясно воскресшее въ послѣдніе годы среди французскаго народа.
Со времени роковой войны французская армія преобразовалась цѣною упорныхъ усилій и огромныхъ жертвъ; но многочисленные, новорожденные полки еще не получили знаменъ, а изъ старыхъ многіе, если не всѣ, потеряли свои знамена, кто въ Седанѣ, кто подъ Мецомъ... Пришло время раздать новой арміи новыя знамена. Военный министръ приказомъ по арміи пригласилъ командировъ всѣхъ корпусовъ прибыть къ 14 іюля въ Парижъ съ депутатами отъ офицеровъ, унтеръ-офицеровъ и рядовыхъ каждаго полка, состоящаго подъ ихъ начальствомъ. Послѣ смотра и церемоніальнаго марша была назначена раздача знаменъ.
Наступилъ торжественный день. Парижъ украсился по праздничному со своимъ обычнымъ кокетствомъ. Безчисленное множество флаговъ, залитыхъ горячимъ свѣтомъ іюльскаго солнца, развивалось на стѣнахъ и окнахъ домовъ, на мачтахъ, на эстрадахъ и тріумфальныхъ аркахъ, воздвигнутыхъ на площадяхъ, наконецъ, всюду, гдѣ нашлось мѣсто прикрѣпить древко. Это обиліе развивающихся флаговъ молодило самыя старыя постройки бѣднѣйшихъ окраинъ города, радовало взоръ, наполняло сердце потребностью кричать, пѣть и аплодировать. Въ узкихъ улицахъ рабочихъ кварталовъ флаги, горизонтально вывѣшенные изъ оконъ съ обѣихъ сторонъ, почти сходились между собою и образовали въ воздухѣ нѣчто въ родѣ трехцвѣтнаго свода, въ которомъ преобладалъ ярко-красный цвѣтъ; а когда легкій вѣтерокъ развѣвалъ всѣ эти флаги, получалось странное ощущеніе, какъ будто цѣлое поле маку и васильковъ колыхалось надъ головами прохожихъ. Пестрые фонари, развѣшанные на проволокахъ въ окнахъ для вечерней иллюминаціи, гирлянды изъ зелени, бумажные трехцвѣтные фестоны дополняли наружное убранство общественныхъ и частныхъ зданій, увеличивая веселый видъ, какой вдругъ принялъ Парижъ, счастливый сознаніемъ своей красоты въ этомъ праздничномъ нарядѣ.
Смотръ долженъ былъ начаться въ два часа. Но уже съ утра стали выползать жители отдаленныхъ кварталовъ. Это движеніе постепенно охватывало болѣе центральныя части города, такъ что къ полудню Елисейскія поля и Аллея Императрицы походили на огромный движущійся муравейникъ, занявшій все пространство отъ Булонскаго лѣса до площади Согласія, кишѣвшей черной плотной массой, которая подвигалась ровно, безостановочно и увеличивалась у каждой перекрестной улицы новымъ человѣческимъ потокомъ. Параллельно съ пѣшеходами, то быстрѣе, то медленнѣе, подвигался въ томъ-же направленіи безчисленный рядъ экипажей. И все это исчезало въ обширномъ морѣ зелени въ концѣ Аллеи Императрицы.
Булонскій лѣсъ, куда, казалось, стремился весь народъ, представлялъ живописное, восхитительное зрѣлище импровизованнаго лагеря. На всѣхъ перекресткахъ, вдоль всѣхъ аллей были устроены открытые буфеты, разставлены боченки, покрытые свѣжей зеленью. На просѣкахъ отдыхали солдаты: одни лежали подлѣ ружей, поставленныхъ въ козлы, другіе отирали травой свои запыленные сапоги; третьи, уставъ отъ длиннаго утренняго перехода, спали. По аллеямъ взадъ и впередъ разъѣзжали верхомъ суровые, важные жандармы, въ полной парадной формѣ; ихъ бѣлыя лосины, черные ботфорты и трехуголки, а главное красные лацканы на мундирахъ напоминали солдатъ стараго времени. Отдаленный барабанный бой раздавался со всѣхъ сторонъ, смѣшиваясь съ глухимъ грохотомъ тысячъ экипажей.
На скаковомъ полѣ устроенъ былъ павильонъ изъ трехъ отдѣленій:. среднее предназначено было для дипломатическаго корпуса, военнаго совѣта, президента республики и министровъ, правое для сената, лѣвое для палаты депутатовъ. Между этой новой постройкой и скаковыми трибунами, гдѣ тѣснились приглашенные, свободное пространство въ сто метровъ было оставлено для церемоніальнаго шествія войскъ. На нѣкоторомъ разстояніи оттуда, холмъ съ мельницей, покрытый народомъ, походилъ на огромный улей, съ густымъ роемъ пчелъ. На опушкѣ лѣса съ утра тѣснилась безчисленная толпа, на темномъ фонѣ которой свѣтлыми точками выдѣлялись лѣтнія женскія платья и яркіе цвѣтные зонтики; мальчишки, влѣзшіе на деревья, чтобы лучше видѣть, походили издали на венеціанскіе фонари.
Пока трибуны мало-по-малу наполнялись, скаковое поле оставалось пусто, только ординарцы отъ времени до времени скакали по немъ въ различныхъ направленіяхъ. Стоя на скамейкахъ, зрители наводили бинокли, стараясь увидѣть войско. Его еще не было, но всѣ чувствовали, что густой лѣсъ, окружающій съ одной стороны обширный полукругъ, скрываетъ въ себѣ что-то грозное и, что армія спрятана за этимъ зеленымъ занавѣсомъ. Ея невидимое присутствіе угадывалось но блеску стали, сверкавшей по временамъ въ просѣкахъ и по какому-то смутному гулу, въ родѣ отдаленнаго морского шума.
И вотъ неожиданно выступаетъ изъ лѣса одинъ полкъ, за нимъ второй, третій; сколько появляется эскадроновъ, батарей; выходятъ отсюда, оттуда, отвсюду, не торопясь, увѣренно, и подобно громадному чану, въ который вода вливается со всѣхъ сторонъ, скаковое поле наполняется постояннымъ приливомъ людей. За одними солдатами твердымъ шагомъ приходятъ другіе; каждый корпусъ спокойно занимаетъ заранѣе указанное ему мѣсто, безъ колебанія, безъ суеты, какъ приходятся одна къ другой всѣ части машины. При видѣ этой могучей силы, столь правильно расположенной, столь увѣренной въ самой себѣ, трепетъ удовольствія пробѣжалъ въ толпѣ.