Она пріѣхала на другой же день.
-- Ахъ! сказалъ онъ, увидѣвъ ее: я зналъ милый, вѣрный другъ, что не напрасно буду звать тебя!..
Они пошли гулять въ лѣсъ. Было начало октября; отъ утреннихъ заморозковъ природа утратила свой роскошный лѣтній нарядъ и казалась изнуренной, какъ будто все растительное царство, отъ былинки до вѣковыхъ деревьевъ, страдало одной и той же болѣзнью, какъ будто вездѣ изсякли жизненные соки. Широкіе лапчатые листья платановъ падали при малѣйшемъ дуновеніи вѣтра, съ минуту кружились въ воздухѣ словно большія золотыя бабочки и тихо усѣевали землю. Кристаллическая прозрачность воздуха придавала ясному осеннему дню особенную прелесть. Одного только не доставало,-- радости, ключемъ бьющей жизни, какую приносятъ съ собою горячіе лучи лѣтняго солнца; не смотря на голубое небо и теплый воздухъ, природа какъ будто смутно предчувствовала зиму.
Они вышли наконецъ на маленькую лужайку, окаймленную высокими деревьями. Имъ такъ понравилось это мѣстечко, что они сѣли подъ большимъ уединеннымъ дубомъ, могучая листва котораго сохранила свой прекрасный темно-зеленый цвѣтъ, между тѣмъ какъ на сосѣднихъ деревьяхъ тамъ и сямъ показывались уже ржавые оттѣнки. Между его корнями, которые на нѣсколько аршинъ кругомъ коробили землю, расположился большой муравейникъ, и эти маленькія, подвижныя, дѣятельныя насѣкомыя бѣгали, работали, копошились, спѣшили запастись провизіей и укрѣпить свое непрочное жилище, въ виду предчувствуемаго ими приближенія тяжелаго времени года. Прошло стадо барановъ, жадно щипавшихъ тощую пожелтѣвшую траву и оглашавшихъ по временамъ воздухъ своимъ печальнымъ блеяньемъ. Затѣмъ потянулись вереницей коровы, возвращавшіяся домой. Онѣ шли величественной, благородной поступью, медленно созерцая своими большими, влажными, кроткими и задумчивыми глазами чудеса природы, но не пытаясь, подобно намъ, проникнуть ея великія тайны.
Въ то время, какъ Тереза въ прочувствованныхъ словахъ выражала удовольствіе, какое доставляло ей это зрѣлище, Мишель молчалъ, полулежа на травѣ.
-- Что съ тобой? спросила Тереза: Ты печаленъ и не говоришь ни слова...
-- Ахъ! Какъ-же мнѣ не печалиться? уныло отвѣчалъ онъ.
И онъ снова принялся высказывать свое раздраженіе противъ палаты, отличавшейся только эгоизмомъ и мелкимъ честолюбіемъ, противъ ожесточенной борьбы партій, постоянно жертвующихъ національными интересами ради своихъ личныхъ выгодъ, противъ презрѣннаго византійскаго пониманія парламентаризма, противъ постыдныхъ коалицій враждующихъ партій, соединяющихся только для того, чтобы свергнуть министерство, противъ скандальнаго вмѣшательства депутатовъ въ дѣла администраціи, противъ исполнительной власти, доведенной до безсилія...
-- Да, говорилъ онъ: горсть политикановъ не хочетъ, чтобы Франція хорошо управлялась и смѣняетъ министровъ, какъ тѣни въ волшебномъ фонарѣ. Эти люди думаютъ, что республика должна и послѣ своей побѣды оставаться замкнутой, односторонней, нетерпимой, недовѣрчивой, враждебной къ своимъ прежнимъ противникамъ, вмѣсто того, чтобы привлечь ихъ къ себѣ, какъ я хотѣлъ это сдѣлать, хотя, когда было нужно, я не щадилъ ихъ!.. А бѣдная страна громко говоритъ, что желаетъ сильнаго твердаго правительства, что жаждетъ внутренняго мира... Но этимъ господамъ неугодно повиноваться волѣ страны. Богъ знаетъ, къ чему приведутъ они Францію и республику!..
-- Да, сказала Тереза: къ сожалѣнію, все это слишкомъ справедливо.