Изданіе Литературнаго фонда. СПб, 1901
Вотъ человѣкъ, про котораго самые злые и длинные языки не могли бы сказать ничего дурного. У Николая Андреевича Бѣлоголоваго не было вовсе личныхъ враговъ -- не потому, чтобы онъ, какъ иныя "атласистыя души", по выраженію Салтыкова, доходилъ, вслѣдствіе безхарактерности и нравственной лѣни, до безразличной елейности въ сношеніяхъ со всѣми. Нѣтъ! Бѣлоголовый, какъ человѣкъ твердыхъ нравственныхъ принциповъ и стойкихъ политическихъ убѣжденій, сильно дорожилъ ими. Изъ-за политическаго разномыслія ему приходилось не разъ расходиться съ людьми близкими какъ въ молодости, что было съ Г. А. Захарьинымъ, впослѣдствіи знаменитымъ врачемъ, такъ въ особенности въ послѣдніе годы жизни его, когда политическое линяніе и своекорыстная измѣна убѣжденіямъ сдѣлались явленіемъ зауряднымъ. Но благодаря своей врожденной мягкости и рѣдкому самообладанію, онъ умѣлъ расходиться съ былыми союзниками съ такою простотою и достоинствомъ, что сами противники, при всей своей досадѣ и гнѣвѣ, вынуждены были отдать справедливость и чистотѣ мотивовъ H. А., и безупречности его образа дѣйствій...
Знакомствомъ съ Бѣлоголовымъ я обязанъ пріятелю своему, бывшему профессору московскаго университета, M. M. Коваленскому. Находясь въ 1889 г. въ Болье на Ривьерѣ, я заболѣлъ инфлуэнціею и обратился за помощью къ Бѣлоголовому, жившему по близости, въ гор. Ментонѣ. Онъ стоялъ въ Hôtel Métropole, оказывая послѣднюю услугу своему великому другу С. П. Боткину.
По правдѣ сказать, не безъ внутренней тревоги ѣхалъ я на свиданье къ медицинскому свѣтилу. Хорошо помня тяжелую, театральную и подчасъ оскорбительную обстановку пріема медицинскихъ знаменитостей chez dous, я ждалъ и тутъ встрѣтиться съ болѣе или менѣе замаскированнымъ допросомъ швейцара "свѣтила" о средствахъ платежа и т. п. Съ первыхъ же минутъ всѣ моя опасенія разсѣялись. Бѣлоголовый жилъ въ скромной гостиницѣ, занимая въ ней съ женою двѣ комнаты.
Первая моя попытка видѣть Бѣлоголоваго оказалась неудачною.
Утомленный уходомъ за Боткинымъ, самъ больной, едва оправившійся отъ воспаленія легкаго, Б. А. не могъ меня принять. Неизмѣнная спутница и вѣрный стражъ Бѣлоголоваго, жена его Софья Петровна, вѣжливо, но твердо заявила, что H. А. никого, абсолютно никого не можетъ принять.
Въ слѣдующій разъ, въ назначенное время -- минута въ минуту -- принялъ меня Бѣлоголовый въ своеѵъ маленькомъ кабинетѣ, служившемъ ему и спальнею и выходящемъ окномъ на сверкающее подъ яркимъ солнцемъ синее море. Высокая, худощавая фигура H. А. сразу произвела впечатлѣніе, но особенно бросался въ глаза красивый широкій, высокій лобъ. Въ общемъ обликъ былъ таковъ, что не пройдешь мимо его, не замѣтивъ. Но первое впечатлѣніе было скорѣе суровое, серьезное, чѣмъ мягкое: Н. А. напоминалъ типъ худощавыхъ, энергичныхъ, молчаливыхъ сибиряковъ съ землистымъ цвѣтомъ кожи и крупными, рельефно выведенными чертами лица. Стоило однако украдкой бросить взглядъ на близорукіе глаза Бѣлоголоваго, полные безконечной доброты и душевной чистоты, чтобы прошла первая оторопь, навѣянная частью крупною фигурою H. А., частью ореоломъ медицинской извѣстности его. А когда заговорилъ онъ своимъ мягкимъ, симпатичнымъ голосомъ, прошли послѣдніе остатки замѣшательства. Осмотръ и распросъ продолжался долго, и, несмотря на утомленный видъ Н. А., онъ съ чрезвычайнымъ вниманіемъ вникалъ во всѣ мелочи жизненной обстановки паціента. Въ концѣ сеанса у меня не осталось уже никакого смущенія, инстинктивно складывалось убѣжденіе, что я имѣю дѣло не только съ первокласснымъ врачемъ, но и гуманнѣйшимъ человѣкомъ.
Собираясь уходить, я положилъ на столъ гонораръ. H. А. молча возвратилъ его назадъ. Я былъ крайне сконфуженъ. Оказалось, что съ пишущей братьи, по старымъ традиціямъ, Н. А. ничего не бралъ. Да и съ другихъ Н. А. бралъ то, что они добровольно предлагали. Впослѣдствіи, когда мы ближе познакомились съ нимъ, мнѣ однажды стоило большого труда уговорить его принять хотя скромную сумму въ пользу вдовы Фрея, въ которой онъ принималъ живое участіе.
Послѣ медицинскаго осмотра H. А. познакомилъ меня съ своею женой, Софьей Петровной. За русскимъ чаемъ завязалась, въ виду лазореваго моря и апельсинныхъ рощъ, бесѣда о далекой Россіи, покрытой въ это время снѣгомъ и скованной декабрьскими морозами. Какъ потомъ я убѣдился, Н. А. былъ интересный собесѣдникъ, умѣющій слушать, и превосходный разсказчикъ, живо воспроизводившій черты многочисленныхъ своихъ знакомыхъ изъ русскаго литературнаго, ученаго, политическаго міра. Его крайне занимательные расказы были всегда живою лѣтописью, рисовавшею жизнь людей и кружковъ, такъ или иначе игравшихъ видную роль въ исторіи русской общественной жизни. Имѣя многочисленныя знакомства и связи и въ прошломъ и въ настоящемъ съ выдающимися людьми различныхъ сферъ, начиная отъ литературныхъ кружковъ и оканчивая видными государственными дѣятелями, обладая при этомъ завидною памятью и способностью въ простомъ, правдивомъ разсказѣ живо изображать все, видѣнное имъ, H. А. Бѣлоголовый былъ въ высшей степени пріятнымъ и поучительнымъ собесѣдникомъ. Но при этомъ первомъ нашемъ свиданіи онъ довольствовался распросами, изъ коихъ я могъ убѣдиться, что онъ чрезвычайно внимательно слѣдилъ и по газетамъ, и по частной корреспонденціи за внутренними дѣлами Россіи.
Уходя отъ H. А. Бѣлоголоваго, я уносилъ испытанное, вѣроятно, и многими другими впечатлѣніе: своимъ простымъ, задушевнымъ обращеніемъ, своимъ отзывчивымъ участіемъ ко всѣмъ прогрессивнымъ стремленіямъ вѣка этотъ типичный шестидесятникъ сразу завоевывалъ симпатію, и послѣ первой же встрѣчи казалось, какъ будто вы съ нимъ давно знакомы и встрѣчаетесь послѣ долгой разлуки.