-- Ты думаешь, мама, можно написать? Вѣдь онъ не будетъ сердиться? Можетъ быть, онъ подумаетъ, что я глупа?
-- Да, конечно, можно,-- говорила, утѣшая ее, мама.
-- Самое худшее, что можетъ случиться съ тобой, это то, что онъ не отвѣтитъ тебѣ ни слова и броситъ твое письмо въ корзину для бумагъ, этого ты должна ожидать, потому что Нансенъ, навѣрное, получаетъ такую кучу писемъ, что у него нѣтъ времени и половину ихъ просмотрѣть; я какъ то слышала объ этомъ.
-- Но, мама, ты могла бы мнѣ помочь немного.-- Это было нѣсколько малодушно, но перспектива, что письмо отправится непрочитаннымъ въ корзину для бумагъ, не особенно пріятна.
-- Нѣтъ, покорно благодарю, я не хочу писать Нансену, это ты должна сдѣлать сама, милая!
Въ одинъ прекрасный день она сочинила слѣдующее посланіе.
"Милый Нансенъ!
Я съ такимъ удовольствіемъ купила бы твой портретъ, но, къ сожалѣнію здѣсь, негдѣ купить, поэтому пишу тебѣ и прошу тебя, не согласишься-ли ты прислать мнѣ одинъ! Хотя у мамы и есть твой портретъ, но ты на немъ такой усталый и печальный, и у меня есть одинъ въ моей книгѣ для чтенія, но кто знаетъ, дѣйствительно ли ты такой, -- поэтому я пишу тебѣ теперь.
Я такъ часто думаю о тебѣ, какъ было тебѣ и Іогансену тяжело на льду, бѣдные вы! Но теперь я такъ рада, что ты вернулся къ твоей женѣ и къ маленькой Ливъ.
У меня есть сестрица, которую тоже зовутъ Ливъ,-- ей теперь восемь лѣтъ -- а мнѣ одиннадцать лѣтъ, и меня зовутъ Тордисъ. Мои папа и мама были тоже тамъ, внизу, въ Христіаніи, у тебя, когда ты пріѣзжалъ на празднества въ твою честь, но я не могла поѣхать, а я очень хотѣла, потому что папа говорилъ, что былъ чудный фейерверкъ, когда весь пароходъ "Фрамъ" сгорѣлъ -- это было, должно быть, очень весело, потому что у насъ тоже былъ разъ фейерверкъ, когда папа и мама праздновали десятилѣтіе своей свадьбы.