Съ крикомъ торжества Тордисъ принялась дико танцовать, скакала, прыгала и вертѣлась, какъ волчекъ, размахивая въ воздухѣ большой, красивой фотографіей. Что за радость -- весь домъ пришелъ въ возбужденіе.
-- Мама, это Нансенъ! Посмотри, какъ онъ красивъ нѣтъ, какъ я рада, какъ я рада... онъ улыбается, мама... настоящая, хорошая улыбка. Нѣтъ, кажется, я умру отъ радости! Все равно, какъ на Рождествѣ, мама! развѣ это не прекрасно съ его стороны, что онъ мнѣ прислалъ ее? Вѣдь онъ не могъ сердиться? Гдѣ папа -- я должна ему разсказать. Берта, Берта! посмотри только! Аготъ и Ливъ, идите же -- здѣсь Нансенъ, я получила Нансена!
Тутъ приходитъ папа, ему показалось, что Тордисъ больна, но Тордисъ бросается ему на шей:
-- Это -- Нансенъ, папа, ахъ, я получила его.... ахъ я такъ рада, я не знаю, что я сдѣлаю!
Да, эта была цѣлая буря радости, восторга и благодарности. Мы всѣ радовались съ нею отъ всего сердца, это было такое крупное событіе въ нашей одинокой жизни.
Подъ портретомъ, который былъ необыкновенно хорошъ и имѣлъ дѣйствительно веселое выраженіе, было написано красивымъ, твердымъ почеркомъ: "Тордисъ отъ Фритіофа Нансена." и затѣмъ стояли годъ и число.
Въ первые дни послѣ того, какъ Тордисъ получила портретъ, она носилась повсюду съ нимъ. Я не думаю, чтобы она выпустила его хоть на мгновеніе изъ рукъ, ночью же онъ висѣлъ надъ ея кроватью.
Однажды за обѣдомъ она поставила Нансена между цвѣтами на столъ. Когда мама начала смѣяться надъ ней и сказала, что она навѣрно хочетъ теперь съѣсть Нансена, Тордисъ отвѣтила:
-- Нѣтъ, мама,-- но вспомни, что Нансенъ цѣлью три года не видалъ ни одного цвѣточка, пусть онъ теперь порадуется на эти прекрасные цвѣты, которыми украшенъ столъ.
Нансенъ, конечно, остался между цвѣтами, и мы радовались всѣ эти дни, что Нансенъ у насъ въ гостяхъ.