-- Здравствуй, Сесиль, хорошо ли ты спала, моя голубушка, произносилъ онъ голосомъ, напоминавшимъ шумъ кузнечныхъ мѣховъ, и входилъ въ комнату.
Тогда Сесиль вставала съ кресла, протягивала руки и прижималась къ его громадной груди. Онъ цѣловалъ ее въ обѣ щеки настолько нѣжно, насколько это было возможно подобному звѣрю, и, усадивъ ее снова на кресло, помѣщался подлѣ нея. Ихъ разговоръ длился около получаса.
Она не могла его видѣть и никогда не видала, что нѣсколько вознаграждало ее за великое несчастіе быть слѣпой. Какъ она себѣ его представляла, трудно было сказать. Ей ясно было одно: что онъ большихъ размѣровъ и что голосъ его не музыкальный, какъ у нѣкоторыхъ лицъ, а глухой, порывистый, словно онъ съ трудомъ переводилъ дыханіе. Но онъ всегда былъ добръ и нѣженъ къ ней, никогда не сказалъ ей ни одного непріятнаго слова и окружалъ ее самыми трогательными попеченіями. Потому эта хорошенькая, утонченная, высоко-образованная молодая дѣвушка двадцати двухъ лѣтъ, съ чувствами и вкусами рѣзко противоположными чувствамъ и вкусамъ Динандье, питала къ нему пламенную любовь. Чувство ея къ матери ограничивалось требованіями набожности и приличія. У г-жи Динандье отъ природы былъ не очень пріятный характеръ, а развратная жизнь мужа и рожденіе слѣпой дочери еще болѣе ожесточила ее. Она обходилась грубо съ бѣднымъ ребенкомъ, упрекала свою дочь за то, что она слѣпая, и старалась дѣлать непріятности мужу дурнымъ обращеніемъ съ дочерью. Динандье, наконецъ, вышелъ изъ терпѣнія и за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ выгналъ ее изъ дома, назначивъ ей громадное содержаніе подъ условіемъ, чтобы она не безпокоила его и не мучила дочери своимъ присутствіемъ. Она вознаграждала себя за это изгнаніе обширной благотворительной дѣятельностью и постоянными жалобами на безнравственность мужа.
Съ другой стороны Динандье выказалъ въ своихъ попеченіяхъ о дочери тотъ удивительный тактъ и замѣчательную ловкость, которыя отличали его въ финансовыхъ дѣлахъ. Онъ отыскалъ даму среднихъ лѣтъ, хорошаго семейства, набожную, и высокообразованную, которой и поручилъ воспитаніе дѣвочки. Ей было довѣрено нанимать лучшихъ профессоровъ но всѣмъ отраслямъ знаній и искуствъ, къ которымъ Сесиль обнаруживала склонность. Помощницами у нея были двѣ молодыя дѣвушки, исполнявшія должности секретарей и компаньонокъ. Онѣ читали Сесилъ, разговаривали съ нею, записывали ея мысли и забавляли ее разсказами обо всемъ, что видѣли и слышали. Огецъ требовалъ только одного; чтобъ всѣ ея желанія немедленно исполнялись. Она однажды выразила желаніе слышать Альбани, пѣвшую въ то время въ Лондонѣ, и ее выписали за двадцать пять тысячъ франковъ. Въ тоже время свинообразный звѣрь имѣлъ настольно деликатности, что запрещалъ говорить дочери, какъ дорого стоили ея капризы.
Спустя нѣсколько дней, послѣ совѣщанія въ домѣ маркиза Рошерэ, Динандье, входя утромъ въ комнату дочери съ особенной теплотой произнесъ свои обычныя слова:
-- Здравствуй, Сесиль, какъ ты спала моя голубушка?
Его громовой голосъ дрожалъ отъ радостнаго волненія, и слѣпая тотчасъ это замѣтила. Она провела рукой по его лицу и нѣжно спросила?
-- Что съ вами, папа? Вы въ очень хорошемъ настроеніи духа. Случилось что-нибудь пріятное? Вамъ удалось какое нибудь крупное дѣло?
-- Можетъ быть, отвѣчалъ онъ: если ты исполнишь мое желанье.
-- Какое папа? Вы знаете, что ваше счастье для меня все на свѣтѣ.