Она повернула къ нему свое сіявшее радостью лицо. Увы! ея прекрасные голубые глаза, не имѣли никакого выраженія, но всѣ черты ея лица говорили до того краснорѣчиво, что заставляли забывать о недостаткѣ зрѣнія.
Онъ потрепалъ ее по блѣдной щекѣ своей громадной пухлой рукой и погладилъ ея великолѣпные русые волосы, ниспадавшіе роскошной волной на ея плечи. На ней былъ изящный бѣлый кашемировый халатъ на шелковой подкладкѣ, рельефно обрисовывавшій ея граціозную фигуру. Не было ничего удивительнаго, что въ присутствіи такой цѣломудренной чистоты и невинности, вся грубая сторона натуры Динандье немедленно стушевывалась.
-- Голубушка, моя Сесиль, началъ онъ нерѣшительнымъ тономъ, сознавая всю отвратительность взятой на себя задачи: ты уже женщина. Тебѣ почти двадцать два года.
-- Не почти, а уже минуло двадцать два года, три мѣсяца тому назадъ папа.
-- Я знаю... я знаю... Сесиль... а твой отецъ все старѣетъ... толстѣетъ... и уже не такъ твердъ на ногахъ, какъ бывало. Онъ не можетъ жить вѣчно.
Странно, но трогательно звучалъ глухой голосъ миліонера.
Сесиль схватила его руку, чтобъ убѣдиться, не боленъ ли онъ.
-- Вы не больны, папа? Ничего не случилось?
-- Я никогда въ жизни не чувствовалъ себя лучше, произнесъ со смѣхомъ Динандье: но это не можетъ продлиться долго. Ты знаешь, дитя мое, я долженъ думать о твоей будущности. Ты втрое моложе меня. Что будетъ съ тобою, когда меня не станетъ?
Она задумалась, зная очень хорошо, на что намекалъ ея отецъ.