Антуань Де-Ла-Гуппъ, обыкновенно называемый въ домѣ маркиза Рошерэ г. Антуань, только что вошелъ въ будуаръ маркизы. Хорошенькіе севрскіе часы на каминѣ били восемь часовъ. Въ эту раннюю пору маркиза ежедневно читала письма, отвѣчала на нихъ и бесѣдовала о дѣлахъ со своимъ свѣтскимъ секретаремъ. Спустя полчаса, аббатъ Тайльмешъ являлся съ письмами, касавшимися религіи и добрыхъ дѣлъ. Еще до этого маркиза посвящала цѣлый часъ молитвѣ, въ праздники въ церкви св. Клотильды, а въ будни въ своей молельнѣ передъ серебрянной Мадонной, изящной работы, подъ которой виднѣлось маленькое распятіе изъ слоновой кости. Это предпоченіе, оказываемое Богородицѣ передъ Спасителемъ, достаточно ясно доказывало строго-католическую набожность маркизы.
Она сидѣла за своей конторкой въ прелестномъ палевомъ пенюарѣ, перетянутомъ на таліи свѣтло-голубымъ снуркомъ, и съ такимъ же бантомъ на груди. Свѣжая, какъ утро, съ нѣжнымъ румянцемъ на щекахъ и блестящими глазами, сіяя красотой и здоровьемъ, она никогда не была такъ хороша, какъ въ эти первые часы своей дневной дѣятельности, и счастливый секретарь часто хвалился своей привилегіей восхищаться ею въ тѣ минуты, когда ея красота представлялась въ самомъ обворожительномъ видѣ.
Антуань могъ вполнѣ оцѣнить красоту маркизы, потому что былъ художникъ и любитель женщинъ. Онъ, по словамъ Дюмареска, ни во что не вѣрилъ, но это была неправда; онъ вѣрилъ въ себя. Въ этомъ отношеніи его вѣра доходила до фетишизма. Отчасти философъ и еще болѣе циникъ, онъ часто замѣчалъ, что какъ только начиналъ сомнѣваться въ себѣ, такъ тотчасъ дѣлалъ глупость. Повторивъ нѣсколько разъ этотъ опытъ съ одинаковымъ результатомъ, онъ принужденъ былъ подчиниться очевидности и сталъ обожать себя. Этому обожанію не было границъ. Негръ не вѣритъ такъ слѣпо въ своего деревяннаго идола, какъ Антуань Де-ла-Гуппъ вѣрилъ въ себя. Прямымъ слѣдствіемъ этого культа была твердая увѣренность, что онъ былъ необходимъ для маркизы. Безъ него она не могла существовать и должна была неминуемо погибнуть. Одна мысль о томъ, что сталось бы съ маркизой, еслибъ она очутилась одна, среди треволненій жизни, общественныхъ обязанностей и финансовыхъ затрудненій заставляла его болѣзненно вздрагивать; но онъ тотчасъ успокоивалъ себя сознаніемъ, что подобное событіе было невозможно въ мірѣ, гдѣ все совершается къ лучшему.
Однако, въ этомъ обожаніи самого себя не было ничего подлаго, и не вѣря ни во что, Антуань де-ла-Гуппъ не былъ казуистомъ; его свѣтлый умъ всегда сознавалъ, что добро и что зло съ той ясной опредѣленностью, какою рѣдко отличается умъ, смущенный сложными противорѣчіями догматической нравственности.
Маркиза отлично понимала этого любопытнаго парижанина, поверхностнаго, циничнаго, невѣрующаго, самолюбиваго, учтиваго, образованнаго, но не ученаго, ловкаго, но не глубокаго, имѣвшаго много вкуса, но не бывшаго артистомъ въ душѣ. Она знала, что можетъ положиться на его честность. Онъ питалъ къ ней влюбленную преданность, доходившую до смѣшнаго, что нисколько не ускользало отъ маркизы; но онъ былъ слишкомъ благоразуменъ, чтобы позволить себѣ хотя бы малѣйшее нарушеніе самаго строгаго этикета. И въ этомъ отношеніи она могла вполнѣ положиться, несмотря на его всѣмъ извѣстный цинизмъ.
Антуань де-ла-Гуппъ былъ адептомъ той свѣтской нравственности, по которой безчестно обмануть ближняго въ денежныхъ разсчетахъ, но не безчестно обольстить женщину, которая презираетъ всякую измѣну, кромѣ измѣны въ любви. Онъ былъ честенъ до педантства въ веденіи дѣлъ своихъ патроновъ. И въ этомъ отношеніи маркиза не могла не замѣчать страшнаго контраста, существовавшаго между свободно мыслящимъ развратникомъ и набожнымъ аббатомъ Тайльмешемъ. Первый представлялъ всегда самые точные счета, вѣрные до сантима, а послѣдній отличался замѣчательной смутностью ариѳметическихъ выкладокъ. Значительныя суммы, повѣряемыя ему, исчезали съ удивительной быстротой, конечно, дѣлавшей честь ревности патера во всемъ, что касалось благотворительности, но не дававшей возможности настоящимъ благотворителямъ удостовѣриться, на что именно израсходованы деньги.
Вотъ почему маркиза, глубоко набожная и высоко нравственная женщина, держала частнымъ секретаремъ Антуана де-ла-Гуппа, къ величайшему удивленію ея друзей и къ живѣйшему негодованію аббата Тайльмеша. При всемъ ея фанатизмѣ и суевѣріи, она сохраняла свѣтлый умъ и потому вполнѣ сознавала, какъ трудно найти для управленія дѣлами маркиза практическаго и достойнаго довѣрія человѣка, подобно Антуаню Де-ла-Гуппъ. Атеизмъ и легкомысленное поведеніе его до нея не касались и въ сущности имѣли вліяніе только на его судьбу въ будущей жизни, а замѣчательныя способности могли приносить пользу въ настоящей жизни.
Маркизъ Рошерэ такъ же выказывалъ особое сочувствіе къ Антуаню. Старый аристократъ былъ веселымъ кутилой въ юности и сохранившій кое какъ циническія наклонности, хотя и сдѣлался подъ старость ханжей и во всѣхъ отношеніяхъ примѣрнымъ католикомъ, однако, былъ не прочь выслушать скандальный анекдотъ и поднять на смѣхъ слабыя стороны своихъ набожныхъ друзей. Антуань его отлично понималъ и, будучи гораздо умнѣе маркиза, имѣлъ на него большое вліяніе. Хотя далеко не дѣловой человѣкъ, маркизъ имѣлъ практическіе инстинкты капиталиста и высоко цѣнилъ финансовые таланты своего управляющаго. Когда аббатъ Тайльмешъ позволилъ себѣ однажды указать маркизу, какъ неприлично присутствіе развратнаго атеиста въ домѣ примѣрныхъ католиковъ, маркизъ саркастически отвѣчалъ.
-- Я знаю, что Антуань непримѣрный католикъ и боюсь, что онъ имѣетъ довольно оригинальныя, нравственныя понятія, но это отличный управляющій, вполнѣ достойный довѣрія. Онъ мнѣ очень полезенъ и даже пріятенъ въ сей бренной жизни, а такъ какъ вы, любезный аббатъ, можете такъ устроить, чтобы онъ не огорчалъ меня своимъ присутствіемъ въ будущей жизни, когда въ его услугахъ уже не будутъ мнѣ надобности, то я и не намѣренъ съ нимъ разставаться до гробовой доски. Поэтому прошу васъ никогда болѣе не говорить мнѣ о немъ.
Аббатъ молча понюхалъ табаку, но никогда не простилъ бы своему сопернику того непріятнаго щелчка по носу, который получилъ по его милости.