Напротивъ, для доктора Джобсона почва была исксусно подготовлена друзьями, и отсутствіе краснорѣчія въ тѣхъ немногихъ словахъ, съ которыми онъ обратился къ избирателямъ, не было замѣчено. Его прекрасная наружность, звучный, ясный голосъ и спокойныя, приличныя манеры очень подѣйствовали на толпу, и его рѣчь была покрыта бурными рукоплесканіями. Многіе изъ слышавшихъ отъ Спригса и Поджкиса, что Джобсонъ надменный дуракъ, были выведены изъ себя этой низкой ложью. Шерифъ объявилъ, что подача голосовъ поднятіемъ рукъ была въ пользу доктора. Но Джеоэтъ и Спригсъ не пришли отъ этого въ отчаяніе. Они сдѣлали самый точный разсчетъ, сосчитали всѣхъ своихъ приверженцевъ и были увѣрены въ побѣдѣ, хотя бы небольшимъ количествомъ голосовъ. Но агенты Латуша тоже были пущены въ ходъ. Онъ оставался спокойнымъ до послѣдней минуты. Онъ зналъ всѣхъ должниковъ Спригса и его партіи. Не хитро было предложить уплату за нихъ долговъ и разсрочить имъ платежъ на болѣе выгодныхъ условіяхъ, если только они подадутъ голоса за Джобсона. Двадцати дровосѣкамъ въ Рокеборо дали работу на Отавѣ, куда они должны были отправиться до баллотировки. Вслѣдствіе всего этого, докторъ Джобсонъ былъ избранъ большинствомъ пятнадцати голосовъ.
Однимъ изъ результатовъ этихъ выборовъ была смертельная, непримиримая вражда Спригса къ Поджкису. Трактирщикъ могъ проглотить многое, но человѣку, который заставилъ его разыграть роль дурака, онъ никогда не могъ простить. Бѣдный Поджкисъ былъ поэтому изгнанъ изъ Корнвальской Короны и выброшенъ за бортъ его партіей; а такъ какъ его таланты недостаточно оцѣнивались противоположной партіей, то онъ очутился въ изолированномъ положеніи, которое было до того непріятно, что онъ вскорѣ собралъ свои деньги, своихъ любимыхъ ларовъ и пенатовъ, стряхнулъ прахъ съ своихъ ногъ и вернулся въ свою родину, Новую Англію, гдѣ продолжалъ удивлять посѣтителей трактировъ своими классическими знаніями, почерпнутыми изъ энциклопедіи, библіи и словаря Лампріера.
VI.
Дэвидъ Роджеръ.
До сихъ поръ, читатели познакомились только съ одной стороной характера Дэвида Роджера, учителя нашего героя. Изъ всего сказаннаго о немъ можно вывести, что онъ былъ человѣкъ добрый, пламенный, нѣжный, хотя и твердый, съ теплымъ сердцемъ, нѣкоторымъ развитіемъ и способностью быть хорошимъ учителемъ. Но у него была и другая сторона. Роджеръ много читалъ и думалъ, отличаясь свободными идеями.
Свое дѣтство онъ провелъ въ лавкѣ довольно состоятельнаго торговца колоніальными товарами, въ Нью-Кастлѣ. Родомъ изъ Бервикашира, торговецъ этотъ принадлежалъ къ одной изъ англійскихъ сектъ. Вообще, сектаторы очень склонны къ оптовой продажѣ чая, кофе, масла и сыра; они занимаются чулочнымъ товаромъ, не прочь торговать сапогами и башмаками, отворачиваются отъ мясныхъ лавокъ и являются соперниками англиканской церкви въ печеніи хлѣба и торговлѣ сукномъ. Онъ былъ дьякономъ въ конгреганистской часовнѣ. Вопреки словамъ Св. Якова, его мѣсто въ часовнѣ, подлѣ каѳедры, было мягко обито и устлано ковромъ, что обнаруживало постороннимъ посѣтителямъ его важное положеніе въ сектѣ, а бѣдныхъ братьевъ удерживало отъ него на почтенномъ разстояніи. Нельзя сказать, однако, чтобы старикъ Роджеръ, съ его расжирѣвшимъ тѣломъ, краснымъ лицомъ отъ портвейна, хранившагося въ его погребѣ, съ гордо поднятой головой надъ высокимъ бѣлымъ галстукомъ и стоячими воротничками, и умнымъ лбомъ, осѣненнымъ сѣдыми, вьющимися волосами -- былъ совершенный фарисей. Онъ признавалъ себя грѣшникомъ, чего, между прочимъ, фарисей не дѣлалъ. Если повременамъ, въ торжественныя минуты, онъ вспоминалъ о перцѣ съ пылью, мукѣ съ мѣломъ, рисѣ съ извѣсткой, чаѣ и сахарѣ Богъ знаетъ съ какой примѣсью, то громко стоналъ, какъ мытарь, и повторялъ его слова. Утонченная смѣсь фарисея и мытаря -- дѣло очень обыкновенное. Съ первыхъ временъ христіанства, найдено было, благодаря улучшенной системѣ того, что можно назвать христіанской помѣсью, что эти два типа могутъ успѣшно сливаться. Старикъ Роджеръ былъ образцомъ фарисейско-мытарской помѣси. Жена его, красивая женщина, которую онъ взялъ изъ замка лорда Боррабъ, была умнѣе и гораздо искреннѣе мистера Роджера. Высокаго роста, хорошо сложенная, энергичная, съ здоровымъ румянцемъ на щекахъ, и пунцовыми губками, мистрисъ Роджеръ была очень уважаема всѣми духовными лицами ихъ секты, особенно юными, съ которыми она обходилась, какъ родная мать. Лучшая комната въ ихъ квартирѣ всегда была готова къ услугамъ странствующихъ проповѣдниковъ. Вайтфельдъ обѣдалъ у нихъ, провелъ ночь и обновилъ мѣдную грѣлку, которая потомъ употреблялась для излеченія простуды и ревматизма у другихъ проповѣдниковъ. Ея старшій сынъ Дэвидъ былъ ея надеждой. Она съ младенчества посвятила его церкви.
Эта добрая женщина, хотя и старалась не придавать большаго значенія слабостямъ мужа и его уклоненіямъ отъ правды и честности, а, напротивъ, преувеличивать хорошія его стороны, но какъ-то невольно сознавала, что въ нравственной кассовой книгѣ, балансъ былъ не въ пользу старика Роджера, и тѣшила себя, что все уладится поступленіемъ въ пасторы Дэвида. Она радостно слѣдила за его ростомъ и развитіемъ; а Дэвидъ никогда не забывалъ ея нѣжной любви къ нему, постоянныхъ попеченій и вѣчной улыбки, съ которой она смотрѣла на него и ласкала его по головѣ. Конечно, если вѣра, преданность и искренность имѣютъ какую-нибудь цѣну, то мистрисъ Роджеръ могла довѣрчиво ожидать осуществленія своихъ задушевныхъ желаній увидать Роджера проповѣдникомъ Евангелія. Но грѣхи его отца, вѣроятно, пересилили.
Дэвидъ сначала ходилъ въ граматическую школу въ Нью-Кастлѣ, и блестящими успѣхами льстилъ самолюбію своихъ родителей. Престарѣлые проповѣдники, отдыхая въ комнатѣ, за лавкою стараго Роджера, слушали съ интересомъ разсказы матери о своемъ необыкновенномъ сынѣ и объ ея планахъ на счетъ его будущности, а потомъ благословляли его и мать, "побуждаемою Господомъ посвятить Ему плоть отъ плоти своея". Достойные пастыри говорили съ искренностью и довѣрчивостью рутины. Но молодой Роджеръ, тихій, задумчивый, слѣдилъ своими большими ясными глазами и чуткими ушами за всѣмъ, что происходило въ лавкѣ и въ комнатѣ за нею. Ничто не ускользало отъ его вниманія. Онъ видѣлъ проповѣдниковъ въ часовнѣ, слушалъ ихъ проповѣди и замѣчалъ ихъ поведеніе въ домѣ своихъ родителей. Не нарушая своего сыновняго уваженія къ отцу, онъ сравнивалъ слабости отца съ его словами. Часто ему казалось, что такъ поступать съ его стороны было грѣшно, и онъ отгонялъ отъ себя мысли, которыя лѣзли ему въ голову; но онѣ тотчасъ же возвращались, и задолго до выхода его изъ школы, онъ уже вполнѣ сознавалъ, что духовное поприще было не по немъ.
Но однажды ихъ домъ посѣтилъ человѣкъ, который возбудилъ въ немъ энтузіазмъ. Это былъ знаменитый проповѣдникъ, докторъ богословія, съ выразительнымъ, строгимъ лицомъ, сѣдыми волосами, мягкими манерами въ обыкновенномъ разговорѣ и съ страшной силой краснорѣчія на каѳедрѣ. Взявъ за текстъ своей проповѣди: "Если не покаетесь, то всѣ погибнете", и устремивъ свои глаза на Роджера, тогда семнадцати-лѣтняго юношу онъ представилъ такъ живо Силоанскую башню, что молодой Джобсонъ посмотрѣлъ на потолокъ часовни, полагая, что камни летятъ, на его голову. Слѣдя со страхомъ за всѣми движеніями проповѣдника, онъ, казалось, чувствовалъ, что этотъ грозный богословъ бралъ его въ свои могучія руки, клалъ на большую библію, лежавшую на бархатной подушкѣ и подвергалъ анатомическому сѣченію на поученіе всѣхъ прихожанъ. По окончаніи проповѣди, онъ вернулся домой и, спрятавъ лицо на груди матери, весь въ слезахъ, обѣщалъ ей хорошо себя вести и посвятить всю свою жизнь церкви. Онъ имѣлъ, очевидно, къ этому призваніе и единственнымъ его желаніемъ было проповѣдывать, какъ докторъ Спратъ.
Такимъ образомъ впослѣдствіи Дэвидъ перешелъ въ одну изъ сектаторскихъ коллегій близь Лондона. Тамъ, въ продолженіи трехъ лѣтъ, онъ пламенно изучалъ церковную исторію, богословіе, метафизику и другія духовныя и свѣтскія науки. Оставивъ въ сторонѣ свой религіозный энтузіазмъ, онъ упивался знаніемъ. Все свободное время онъ посвящалъ чтенію, обдумыванію прочитаннаго и записыванію своихъ мыслей. Единственнымъ разнообразіемъ въ этой созерцательной жизни было участіе, принимаемое имъ по приглашенію профессоровъ и студентовъ въ религіозныхъ собраніяхъ и богословскихъ спорахъ. Его принуждали писать образцовыя проповѣди и читать ихъ при двадцати студентахъ коллегіи, подвергавшихъ эти проповѣди строгой критикѣ. Дэвидъ питалъ полное презрѣніе къ умственному уровню нѣкоторыхъ изъ этихъ молодыхъ людей и не вѣрилъ въ искренность ихъ апостольскаго призванія. Ему казалось, что они просто предпочитали рабочей дѣятельной жизни спокойное прозябаніе въ лонѣ церкви, дававшей имъ всѣми уважаемое положеніе и авторитетъ. И чѣмъ въ умѣ Роджера становилось свѣтлѣе, тѣмъ болѣе въ душѣ его увеличивался мракъ. Были ли окружавшіе его люди искренны и честны? Если они вѣрили въ половину того, о чемъ такъ цвѣтисто болтали, могли ли они такъ заботиться о свѣтскихъ интересахъ и такъ весело болтать о слабостяхъ того или другого? Онъ болѣзненно сознавалъ недостатки своихъ товарищей и не видалъ ихъ достоинствъ. Наконецъ, наступила критическая минута. Дни искуса близились къ окончанію. Роджеръ сталъ приготовляться къ послѣднему экзамену и ректоръ коллегіи, докторъ богословія Люси, далъ ему тэму для пробной проповѣди: