Дѣло въ томъ, что Поджкисъ сдѣлалъ довольно обыкновенную въ его положеніи ошибку: онъ слишкомъ хорошо приготовился. Онъ нетолько написалъ и выучилъ наизусть цвѣтистую рѣчь, но въ послѣднюю минуту, чувствуя, что память ему измѣняетъ, благодаря треволненіямъ дня и частымъ вспрыскамъ будущаго успѣха, соскочилъ съ платформы и хватилъ двойную порцію подкрѣпительнаго элексира, уже и безъ того переполнявшаго его желудокъ. Поэтому, въ роковую для оратора минуту exordium'а мистеръ Поджкисъ безпомощно смотрѣлъ на слушателей, тщетно стараясь привести въ порядокъ свои мысли и найти ключъ къ искусно подготовленнымъ аргументамъ. Выраженіе его лица, на которомъ играла полу-улыбка и полу-гримаса, возбудило смѣхъ толпы. Однако собравшись съ силами онъ все-таки началъ свою рѣчь.
-- Господа избиратели Корнваля и Стормонта... я поддерживаю предложеніе стряпчаго Джеэота... благороднаго Цицерона нашего округа, который напомнилъ намъ великихъ ораторовъ Аттической Греціи и имперскаго Рима... Да, господа, я смѣю повторить: онъ Домоклесъ и Цицеронъ нашей страны (громкія одобренія). Господа... я поддерживаю его предложеніе съ большимъ удовольствіемъ... знаю многіе годы мистера Спригса... мы съ нимъ все равно что братья... однимъ словомъ, Озирисъ и Питіасъ, или Дагонъ и Пилидъ. (Ура! Валяй, старикъ!). Господа... вы, конечно, не потребуете, чтобъ я васъ познакомилъ съ нимъ: мы всѣ хорошо знаемъ нашего друга...
Тутъ, желая обернуться и бросить взглядъ, полный любви на кандидата, онъ опустилъ одну руку, державшуюся за рѣшетку и такъ быстро повернулся на собственной оси, что очутился спиною къ публикѣ. Однако, друзья привели его обратно въ прежнее положеніе и онъ, схватившись за рѣшетку еще крѣпче прежняго, продолжатъ:
-- Господа... я говорю... господа... это истинный Брутъ! нашъ Брутъ! Смотря на него, я не могу не воскликнуть: et toi Brootey! что значитъ по словарю -- и ты мой Брутъ! (Громкія одобренія). Да. будемъ привѣтствовать его, какъ освободителя своей страны... спасителя Рима... нѣтъ, Греціи... нѣтъ... я хочу сказать, Сторманта отъ ига узурпатора (Смѣхъ). Въ качествѣ чего является передъ вами нашъ другъ? Въ качествѣ Евтропія... Праксителя... Соломона... Соракта... или Не... по... на... вуход... Нѣтъ, въ качествѣ простого гражданина Корнваля. И онъ проситъ вашего довѣрія... вашихъ голосовъ. Господа... да... да... позвольте мнѣ сказать вамъ... онъ честный человѣкъ! (Одобреніе). Мистеръ Биркъ, шотландскій поэтъ, сказалъ... да... онъ сказалъ: "честный человѣкъ -- лучшее созданіе Божіе!" (Одобреніе). Вотъ онъ... мой и вашъ другъ, Джорамъ Спригсъ...
Ораторъ снова совершилъ опасный пируэтъ, и на этотъ разъ едва не упалъ черезъ рѣшетку.
-- Господа... я говорю, это -- гражданинъ... настоящій civis Romanus sum, если вы знаете, что это значитъ!.. ("Нѣтъ! нѣтъ! Объясните!"). Ну, это значитъ... да... это значитъ... ну... конечно, civis Romanus sum (Смѣхъ). Ну, господа... на аренѣ два богача, такъ, кажется, сказалъ старикъ Шекспиръ (Громкое одобреніе). Одинъ изъ нихъ иностранецъ. Онъ явился къ намъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, и уже хочетъ, чтобы мы его выбрали своимъ представителемъ въ парламентъ. Господа! въ Римѣ... древнемъ, старомъ Римѣ... а не въ папистскомъ... были очень строги къ иностранцамъ... вы, можетъ быть, этого не знаете... если не читали римской исторіи... у нихъ былъ законъ legs paper de periwinkles (Громкій смѣхъ)... законъ объ изгнаніи иностранцевъ и странниковъ. Ихъ прогоняли изъ Рима... да, господа... arites et focuses (Смѣхъ и одобреніе). Мистеръ... докторъ Джобсонъ... иностранецъ и странникъ. Господа! онъ хитеръ, какъ Улисъ. Удисъ былъ самая хитрая лиса всей древности. Онъ унесъ пал... пал... Берегитесь Джобсона... онъ унесетъ... palladium вашей свободы, похититъ честь быть вашимъ представителемъ... (Ура!) Гм! Гм! Господа! я сказалъ, что это Брутъ!
Онъ указалъ рукой, съ пьяной улыбкой, на Спригса.
-- Да, это настоящій трибунъ народа. Господа! господа! подумайте, что рѣшается въ эту минуту. Дѣло идетъ о вашей жизни... да... о вашихъ женахъ... вашей свободѣ... вашихъ дѣтяхъ... вашихъ домашнихъ благахъ... о вашихъ лаврахъ и пенатахъ. (Ура). Господа... поэтъ сказалъ: "кто хочетъ быть свободенъ, долженъ нанести ударъ"... (Громкія одобренія). Такъ подавайте голоса за Спригса и свободу противъ Джобсона и тираніи... заклинаю васъ священнымъ писаніемъ... именемъ пророка Спригса!
Среди общаго смѣха и громкихъ криковъ, Поджкисъ пошатнулся и упалъ въ объятія своихъ друзей, которые осыпали его далеко не лестными эпитетами. Спригсъ и Джеоэтъ злобно смотрѣли на него; они думали, что достигнутъ громаднаго эффекта, выпустивъ на трибуну популярнаго башмачника, и теперь кусали себѣ губы въ дикой ярости. Напротивъ, лицо Латуша сіяло, когда онъ всталъ, чтобы предложить кандидатуру Джобсона. Онъ началъ съ ироническаго замѣчанія, что чувствуетъ вполнѣ, въ какомъ неловкомъ положеніи находится, говоря послѣ живого краснорѣчія его ученаго друга и классическаго изящнаго панегирика, только что выслушаннаго; потомъ, въ нѣсколькихъ ловкихъ, прочувствованныхъ словахъ, уничтоживъ послѣдній слѣдъ впечатлѣнія, произведеннаго на публику ссылкой Джеоэта на семейное горе Спригса, онъ представилъ слушателямъ доктора Джобсона, какъ человѣка, хорошо воспитаннаго, способнаго, умнаго и богатаго, который согласенъ оторваться отъ прелестей домашняго очага и научныхъ занятій, чтобы послужить своей новой родинѣ въ критическую минуту.
Вслѣдъ за этимъ, Мортонъ очень просто и спокойно рекомендовалъ своимъ согражданамъ достойнаго доктора Джобсона, какъ "человѣка благороднаго и честнаго". Теперь, всѣмъ стало яснымъ, что Спригсу придется "собрать всѣ свои мозги", чтобы овладѣть сочувствіемъ избирателей. Но, хотя трактирщикъ отличался нѣкоторымъ умѣньемъ говорить къ народу, ему не подъ силу было побороть дурное вліяніе, произведенное рѣчью Поджкиса, и его воззваніе было выслушано безъ всякаго энтузіазма.