-- Господа, произнесъ Джеоэтъ, облокачиваясь на деревянную рѣшетку и грустно поникнувъ головою:-- господа! до настоящихъ выборовъ касаются обстоятельства, о которыхъ я упоминаю съ горемъ и сожалѣніемъ, обстоятельства, вызывающія во мнѣ сердечное волненіе, заставляющее одинаково биться сердца всѣхъ благородныхъ людей, даже тѣхъ, которые стараются помѣшать моему почтенному другу достигнуть высшей цѣли его стремленій. Упоминая объ этихъ обстоятельствахъ, я боюсь, что наброшу мрачную тѣнь на его будущій успѣхъ -- ибо онъ непремѣнно будетъ избранъ -- и наполню сердце моего благороднаго друга горькими чувствами, но за то, я увѣренъ, что мои слова заставятъ покраснѣть отъ стыда тѣхъ, которымъ принадлежитъ починъ низкой, презрѣнной оппозиціи моему благородному другу.
Ораторъ обернулся къ Спригсу, который поднесъ платокъ къ глазамъ, и продолжалъ:
-- Да, да, господа, я вижу, что для этого мужественнаго, твердаго сердца невыносимъ даже самый деликатный намекъ на событіе, набросившее мрачное облако на счастливый семейный очагъ и навѣки уничтожившее всѣ надежды любящаго отца.
Спригсъ громко зарыдалъ. Въ толпѣ царило мертвое молчаніе. Поджкисъ утиралъ себѣ глаза грязнымъ краснымъ ситцевымъ платкомъ и всѣ члены комитета начали всхлипывать и сморкаться.
-- О! вокликнулъ снова Джеоэтъ: -- кто можетъ оцѣнить все горе, отчаяніе и униженіе, господствующія тамъ, гдѣ еще такъ недавно надежда свѣтло улыбалась и любовь отца обвивала какъ зеленымъ плющемъ прелестное, чистое, святое созданіе? Господа, продолжалъ Джеоэтъ, давая своимъ чувствамъ взять верхъ надъ строгой логикой:-- въ этомъ опозоренномъ домашнемъ очагѣ потухла искра любви и усѣяна непломъ земля, нѣкогда покрытая цвѣтами надежды и радости. Господа, воскликнулъ вдругъ стряпчій, оборачиваясь къ доктору Джобсону и смотря ему прямо въ глаза:-- я удивленъ... я приведенъ въ удивленіе... я не могу скрыть своего негодованія, что человѣкъ, принимавшій какое бы то ни было участіе въ этомъ страшномъ горѣ, посмѣлъ, да, посмѣлъ, явиться передъ своими безпристрастными согражданами соперникомъ несчастнаго, столь позорно оскорбленнаго, униженнаго и убитаго.
Въ толпѣ послышался ропотъ и Латушъ замѣтилъ со страхомъ, что краснорѣчіе Джеоэта произвело опасное впечатлѣніе. Но въ ту самую минуту, какъ ораторъ умолкъ, чтобъ перевести дыханіе, Тадди, взбѣшенный рѣзкимъ нападеніемъ на отца, неожиданно воскликнулъ громкимъ звучнымъ голосомъ:
-- Папа! хвати его по зубамъ!
Громкій, всеобщій взрывъ хохота, долго переливавшійся въ воздухѣ, совершенно разсѣялъ вліяніе заранѣе придуманныхъ патетическихъ фразъ стряпчаго. Онъ злобно взглянулъ на мальчика, который такъ кстати перебилъ его, и теперь покраснѣлъ, какъ ракъ. Докторъ Джобсонъ и Латушъ затыкали себѣ ротъ платками и тщетно старались скрыть свое удовольствіе. Дэвидъ Роджеръ хохоталъ до упада. Джеоэтъ продолжалъ свою рѣчь, но уже не могъ возбудить въ слушателяхъ прежній интересъ къ его словамъ. Однако, для толпы его рѣчь въ полномъ своемъ составѣ была все-таки очень эффектна и онъ сѣлъ на свое мѣсто среди громкихъ криковъ одобренія.
Мѣсто его занялъ мистеръ Поджкисъ съ своей громадной фигурой, желтымъ лицомъ и зеленоватыми глазами. Онъ долженъ былъ поддержать кандидатуру Спригса, но съ перваго взгляда, брошеннаго на него, каждый изъ присутствовавшихъ замѣтилъ, что онъ находился въ какомъ-то неестественномъ, возбужденномъ положеніи. Подойдя къ рѣшеткѣ, онъ крѣпко схватился за нее и, покачиваясь со стороны на сторону, смотрѣлъ на привѣтствовавшую его громкими криками толпу съ тупой, безсмысленной улыбкой. Одинъ изъ членовъ комитета догадался во-время снять большую поярковую шляпу, торчавшую на его макушкѣ. Почувствовавъ свѣжій воздухъ, свободно гулявшій въ его рѣдкихъ волосахъ, онъ выпрямился и крикнулъ во все горло:
-- Господа!