I.
Жизнь становится серьезной.
Давно уже вставочныя предложенія вышли изъ моды и только встрѣчаются въ рѣчахъ и статьяхъ одного знаменитаго государственнаго человѣка, а потому открыть скобку и не закрывать ея впродолженіи трехъ частей должно быть признано даже враждебными критиками одною изъ самыхъ смѣлыхъ реторическихъ фигуръ.
Длинныя вставочныя предложенія, занимавшія такое почетное мѣсто въ произведеніяхъ англійской литературы въ прежнія ея эпохи, я полагаю, заброшены по той причинѣ, что обыкновенно въ скобкахъ сообщались свѣдѣнія, имѣвшія малый интересъ и не заслуживавшія чтенія. Однако, я помню, что одинъ очень умный изслѣдователь реторики, профессоръ краснорѣчія, указывалъ, что въ Библіи и особенно въ Шекспирѣ въ скобкахъ находилась самая серьёзная и важная мысль всей фразы. Это замѣчаніе вполнѣ примѣняется къ моему разсказу. Онъ почти весь состоитъ изъ громадной скобки. Мы уже напомнили читателю, что это реторическое чудовище занимало три части, а теперь прибавимъ, что оно займетъ еще почти пять частей. Но такъ какъ мы довели нашего героя только до одиннадцати или двѣнадцатилѣтняго возраста, то должны нѣсколько поторопиться, если желаемъ когда-нибудь вывести его на жизненное поприще, женить, подвергнуть всякимъ непріятностямъ, прославить, сдѣлать его предметомъ общей ненависти и довести до униженія. Поэтому, намъ надо простить, если мы не станемъ очень близко слѣдить за его юной жизнью и разомъ перескочимъ черезъ нѣсколько лѣтъ, отдѣляющихъ его отъ зрѣлаго возраста, часто оказывающагося самымъ не зрѣлымъ во всей жизни человѣка.
Молодой Тадеусъ Джобсонъ, на девятнадцатомъ году вернулся изъ Торонтскаго университета съ ученой степенью и первой медалью. Промежуточные года были полны событій, имѣвшихъ глубокое вліяніе на развитіе характера этого человѣка. Чудесное исцѣленіе Берты Джобсонъ отъ сумасшествія и его собственное спасеніе отъ смерти произвели въ нѣсколько часовъ громадный переворотъ въ умѣ ребенка. Впервые, въ головѣ его возникли глубокія идеи о человѣческой жизни, объ ея разновидныхъ отношеніяхъ и о серьёзной отвѣтственности, о которыхъ доселѣ онъ не имѣлъ никакого понятія на той маріонетной сценѣ, гдѣ механически двигался, прыгалъ и плясалъ въ слѣпомъ повиновеніи законамъ природы и инструкціямъ материнскимъ, отеческимъ, учительскимъ и пасторскимъ, въ которыхъ было много искуснаго, но мало разумнаго. Подобное состояніе юнаго ума можетъ припомнить каждый изъ насъ, получившихъ воспитаніе по общепринятой шаблонной мѣркѣ. Однако, мы видѣли, что нѣкоторыя сѣмена развивающихъ сознаніе и пробуждающихъ совѣсть идей уже запали на почву не каменистую и не безплодную этого юнаго ума. Чтенія и разсужденія, въ которыя Роджеръ вносилъ столько знанія, Маріанна Джобсонъ столько женской смекалки и ея мужъ столько научной точности и англійскаго здраваго смысла, возмутили дремавшій въ юношѣ источникъ умственнаго сознанія и заставили его думать. Тацитъ, разсказывая, что мать Агриколы, одинъ изъ лучшихъ, но, къ несчастью, не полный силуэтъ римскихъ типовъ, выведенныхъ великимъ историкомъ, старалась удержать преждевременное стремленіе юнаго героя къ философскимъ изслѣдованіямъ, не выражаетъ, чтобы подобное стремленіе имѣло унижающее или вредное вліяніе на умъ Агриколы, но даже хвалитъ его мать за осторожность. Однакожъ, вселять въ юные умы слѣпую вѣру въ рутинно признаваемыя теоріи въ нѣкоторыхъ случаяхъ гораздо опаснѣе, чѣмъ внушать имъ сознаніе, что большая часть предметовъ подлежитъ критикѣ и что сомнѣніе ни мало не вредно и не грѣшно. Философія же только есть сопоставленіе и приведеніе въ порядокъ человѣческихъ сомнѣній. Знаніе, съ самыхъ раннихъ лѣтъ, что существуютъ подобные вопросы, можетъ принести только пользу каждому самостоятельному уму, позднее же возбужденіе подобнаго сознанія, когда уже мысль педантично сжата въ узкія, рутинныя рамки, часто бываетъ очень опаснымъ и приводитъ къ самымъ вреднымъ, печальнымъ результатамъ. Такимъ образомъ, Тадеусъ Джобсонъ размышлялъ по многимъ вопросамъ религіознымъ и философскимъ, о существованіи которыхъ немногимъ мальчикалъ его возраста извѣстно, когда вдругъ онъ испыталъ угрозу неминуемой смерти любимой тетки, а потомъ блаженное сознаніе, что онъ остался живъ, а она возвращена къ раціональному, мыслящему существованію.
-- Мама, сказалъ Тадди, спустя нѣсколько недѣль послѣ этого событія, когда волненіе, произведенное имъ нѣсколько стихло и Берта, быстро развиваясь изъ ребенка въ женщину, не но мѣсяцамъ, а по днямъ, приводила всѣхъ въ восторгъ своей веселостью, наивностью и удивительной нѣжностью:-- мама, какъ вы думаете, чѣмъ я долженъ быть?
Тадди сидѣлъ въ своей любимой позѣ подлѣ матери. Она помѣщалась въ низенькомъ, покойномъ креслѣ, и была поглощена скромнымъ, но очень полезнымъ занятіемъ, именно штопаніемъ панталонъ самаго младшаго члена семьи. Подлѣ нея въ корзинѣ лежала груда бѣлья, ожидавшаго своей очереди. Тадди сидѣлъ у ея ногъ, на скамейкѣ, прижавшись головой къ ея колѣнямъ, и читалъ романъ миссъ Эджвортъ. Съ жаромъ мальчика, всѣмъ интересующагося, онъ читалъ скоро и съ чувствомъ, а потому понятно вскорѣ усталъ и, положивъ книгу на полъ, отдыхалъ. Онъ устремилъ глаза въ пространство и думалъ. Могучая рѣка мерещилась ему, въ ушахъ у него раздавался ея зловѣщій гулъ; онъ снова видѣлъ себя въ утлой лодкѣ, несомый шипящими сѣдыми волнами къ вѣрной погибели. Онъ еще чувствовалъ въ себѣ нервное волненіе, охватившее имъ въ эту роковую минуту.
-- Мама, какъ вы думаете, чѣмъ я долженъ быть?
Чуткое материнское сердце тотчасъ отгадало по тону его голоса, какое тревожное чувство побудило его задать этотъ вопросъ. Она положила на колѣни свою работу и погладила по головѣ Тадди.
-- Почему ты объ этомъ думаешь, голубчикъ? спросила она.