-- Погодите, мы съ вами болѣе не учитель и ученикъ, равноправные люди. Называйте меня просто Роджеръ.
Джобсонъ снова покраснѣлъ и крѣпко пожалъ руку своему старому учителю. Онъ ничего не отвѣчалъ. Глаза его широко раскрылись, словно онъ увидалъ передъ собою что-нибудь страшное.
-- Я все еще мальчикъ.
-- Пустяки. Я вижу пушокъ на вашихъ щекахъ и у васъ уже бородатый умъ, если не подбородокъ. Будьте человѣкомъ и говорите какъ подобаетъ человѣку.
-- Я еще не чувствую себя человѣкомъ, отвѣчалъ юноша: -- я много работалъ, читалъ, зубрилъ, бралъ призы, понабрался кое-какихъ свѣдѣній, но, право, ничего не знаю основательно. Я все усвоилъ себѣ машинально. Я могу выдержать экзаменъ въ философіи, но развѣ я ее понимаю! Я могу повторить, что Рихтеръ и Теннеманъ считали основными принципами ихъ школъ, но сущности этихъ принциповъ я не постигаю. Я рѣшительно не понимаю, какъ я взялъ всѣ награды: вѣроятно, потому, что остальные были глупѣе меня. Даю вамъ слово, что хотя я написалъ критику Кондильяка и Беркелея, а такъ же удовлетворительно отвѣчалъ на вопросъ: "Опредѣлите основы философіи Канта и Фихте" -- я все это дѣлалъ какъ попугай и ни слова не понималъ въ томъ, что писалъ и говорилъ.
Роджеръ расхохотался.
-- И слава Богу, сэръ. Они сами себя не понимали. Этимъ нѣмцамъ, пропитаннымъ табачнымъ дымомъ, весь міръ казался облакомъ табачнаго дыма. Но, во всякомъ случаѣ, ваши занятія послужили хорошей дисциплиной для вашего ума. Быть можетъ, придетъ день, когда вы перечтете эти книги, и глаза у васъ откроются. Я знаю, какъ тяжело работать въ темную. Теперь вы подобны слѣпому, который научился читать слова ощупью, но не знаетъ ни формы буквъ, ни ихъ значенія. Но вы можете писать и говорить обо всемъ -- это уже много.
-- Но я не хочу быть попугаемъ, воскликнулъ Тадди: -- я просто въ отчаяніи. Ночь за ночью я списывалъ цѣлыя страницы "Критики чистаго разума", зубрилъ ихъ на память и напрягалъ свой умъ, чтобы ихъ понять -- и все тщетно; чѣмъ болѣе я пытался обнять непонятныя для меня идеи, тѣмъ непостижимѣе онѣ становились, какъ призраки, которыхъ нельзя схватить руками.
-- Знаете что, мой добрый, мой почтенный господинъ! я вывожу изъ всего этого, что ваше время для философствованія еще не наступило. Оно никогда не наступало для многихъ, называющихъ себя, однако, философами. Не старайтесь съѣсть то, что вы не можете переварить. У васъ умъ практическій. Я вижу это по всему, что вы дѣлаете; вы даже къ играмъ относитесь дѣловымъ образомъ. Можетъ быть, вы -- поэтъ... однакожъ, не думаю, хотя вы -- энтузіастъ, а энтузіазмъ есть именно поэзія, примѣненная къ практикѣ; можетъ быть, вы -- философъ, я этого не знаю, но прежде всего, вы человѣкъ дѣловой -- homme d'affaires -- стряпчій, судья, политическій дѣятель, администраторъ -- Богъ знаетъ что именно. Вы одарены быстрымъ, энергическимъ умомъ, вы не должны его растрачивать на пустяки или на такую работу, которая дается такъ тяжело. Философія для васъ будетъ болѣе доступна въ тридцать лѣтъ, чѣмъ въ двадцать, и когда вы окунетесь въ жизнь, то, по самой силѣ вещей, узнаете основы многихъ философскихъ теорій. Работайте, дѣйствуйте, а если придетъ пора философствованія, то тогда перевертывайте міръ, если хотите, будьте Страусомъ или Кантомъ.
-- Нѣтъ, отвѣчалъ Джобсонъ: -- я хочу посвятить себя другому, болѣе скромному поприщу -- я желалъ бы пойти въ пасторы.