По прибытіи мистера Гаркорта, Джобсонъ прямо и опредѣлительно изложилъ ему свои желанія. Онъ долженъ былъ отправиться къ стряпчимъ, у которыхъ были векселя, убѣдиться, что они подлинные и объявить, что деньги не будутъ внесены, а Джобсонъ объявитъ себя банкротомъ. Мистеръ Гаркортъ былъ изумленъ спокойствіемъ своего кліента. Онъ зналъ, что банкротство убивало всю будущность этого блестящаго, могучаго общественнаго дѣятеля, и не могъ не почувствовать самаго глубокаго уваженія къ его силѣ, воли и удивительному хладнокровію въ такую критическую минуту. Онъ молча слушалъ его и только разъ позволилъ себѣ замѣтить: ,
-- А ваши друзья, мистеръ Джобсонъ...
-- Не должны ничего объ этомъ знать, мистеръ Гаркортъ. Они могли бы мнѣ помочь только цѣною своего раззоренія. Когда вы покончите съ этимъ дѣломъ, то я скажу имъ о совершившемся фактѣ.
Мистеръ Гаркортъ удалился.
Спустя часъ, Джобсонъ узналъ, что судьба его рѣшена. Векселя были подлинные. Стряпчіе не хотѣли слышать ни о какихъ сдѣлкахъ, а мистеръ Гаркортъ не совѣтывалъ начинать судебнаго процесса за отсутствіемъ Коксона.
Такимъ-то образомъ произошло 27-го іюля 1850 года, паденіе Джобсона, какъ сообщено было въ первой строчкѣ этой правдивой исторіи. Въ этотъ день стало извѣстнымъ всему свѣту, что мужественный, смѣлый, способный, самолюбивый человѣкъ, призналъ себя побѣжденнымъ въ борьбѣ съ жизнью, и сложилъ оружіе.
Онъ заперся дома и безмолвно терпѣлъ невыносимыя муки. О немъ говорили въ клубахъ и на обѣдахъ, пожимая плечами и выражая холодное сожалѣніе -- этотъ самый утонченный видъ жестокости. Въ газетахъ злословили и высказывали азбучныя нравоученія. Берта рыдала. Гнѣвъ и отчаяніе Сильвіи не знали границъ.
Спустя недѣлю, въ домѣ коверлейскаго декана была получена телеграмма. У Джобсона сдѣлался нервный ударъ. Доктора признали его безнадежнымъ. Онъ желалъ видѣть жену. Объ этомъ телеграфировалъ Винистунъ по просьбѣ Берты.
Телеграмма выпала изъ рукъ Сильвіи. Она поблѣднѣла. Сердце ея дрогнуло отъ раскаянія. Она вдругъ поняла всю низость своего поведенія. Онъ умиралъ, можетъ быть, уже умеръ, а она, его жена, увы! столь долго его злѣйшій врагъ, была далеко.
Бѣдный деканъ плакалъ какъ ребенокъ, и еслибы онъ теперь встрѣтилъ своего епископа, то высказалъ бы ему горькую правду. Въ сердцѣ мистрисъ Бромлей тоже заговорила совѣсть и, смущенная, взволнованная, она поспѣшно собрала дочь въ дорогу.