Во время этой печальной эпохи, которая, мало по малу, становилась невыносимой для всѣхъ, майоръ Гренвиль возбуждалъ своимъ поведеніемъ серьёзныя опасенія въ товарищахъ. Онъ совершенно измѣнился. Онъ пересталъ ходить на утреннія собранія офицеровъ, гдѣ уничтожалось столько водки, и никогда болѣе не появлялся въ картежномъ обществѣ, которое собиралось разъ въ двѣ недѣли въ губернаторскомъ домѣ. Уже не слышно было его веселыхъ криковъ въ офицерской билліардной, и вообще онъ сталъ избѣгать общества, а когда, по необходимости, присутствовалъ на вечерахъ или обѣдахъ, то былъ удивительно молчаливъ. Съ другой стороны, онъ сталъ очень аккуратно исполнять всѣ служебныя обязанности и, къ общему удивленію, не пропускалъ ни одной церковной службы по воскресеньямъ. Даже говорили, что онъ посѣщалъ нѣсколько разъ полковаго епископа. Все это возбуждало вниманіе его товарищей, но никто не позволялъ себѣ ни малѣйшей шутки, приписывая странное поведеніе молодого офицера тому сильному вліянію, которое произвело на всѣхъ происшедшее трагическое событіе.
Вотъ въ какомъ положеніи находились дѣла, когда, однажды, мѣсяца два спустя послѣ роковаго пикника, докторъ Джобсонъ направился въ генеральскій домъ, послѣ утренняго развода. Сэръ Вильямъ Пилькинтонъ сидѣлъ у себя въ кабинетѣ, у стола, заваленнаго книгами, картами и депешами. Когда Джобсонъ показался въ дверяхъ, онъ всталъ, крѣпко пожалъ ему руку и указалъ на стулъ.
-- Сэръ Вильямъ, началъ докторъ, тронутый этимъ дружескимъ сочувствіемъ: -- я пришелъ вамъ сказать нѣчто, что, я знаю, будетъ вамъ такъ же непріятно, какъ и мнѣ, но послѣднія грустныя обстоятельства заставляютъ меня рѣшиться на этотъ тяжелый шагъ. Я хочу подать въ отставку.
-- Что вы, Джобсонъ! Въ отставку? Зачѣмъ? Что васъ къ этому побуждаетъ? Чѣмъ вы будете жить? Это невозможно. Вы еще молоды, вы любите полкъ, передъ вами блестящая карьера, за это я вамъ ручаюсь...
-- Все это такъ, мой почтенный другъ, отвѣтилъ Джобсонъ, взявъ за руку генерала: -- но эта ужасная исторія испортила всю мою жизнь. Она отуманила мрачнымъ облакомъ весь гарнизонъ.
-- Это правда, произнесъ сэръ Вильямъ:-- но это не причина бросать службу. Это очень грустное событіе и мы всѣ глубоко сочувствуемъ вашему горю. Но нельзя вамъ, ради этого, погубить всю свою жизнь. Помните, что у васъ есть сынъ.
-- Я этого не забылъ, сэръ Вильямъ, и остался бы здѣсь съ величайшимъ счастіемъ, еслибъ только это было возможно. Но долгъ заставляетъ меня поступить иначе. Пока я могъ надѣяться на выздоравленіе сестры я считалъ своей обязанностью не покидать службы и исполнялъ свои обязанности, какъ это мнѣ ни было тяжело. Но теперь, послѣ долгаго и основательнаго изслѣдованія ея болѣзни, я убѣдился, что она неизлечима, по крайней мѣрѣ, на многіе годы. Если когда-нибудь она выздоровѣетъ, то лишь послѣ долгихъ лѣтъ самаго внимательнаго и нѣжнаго ухода подъ руководствомъ одного лица.
-- А развѣ вы не можете... гм... не можете... началъ генералъ, избѣгая прямыхъ взоровъ Джобсона, но послѣдній его перебилъ:
-- Нѣтъ, сэръ, не могу. Извините, но я понимаю, что вы хотѣли сказать. Я не могу отослать ее домой, даже въ домъ отца. Я не могу навязать отцу больную дѣвушку; у него и такъ много заботъ съ столькими дѣтьми. Къ тому же, хотя онъ очень искусный докторъ, но онъ старъ и, конечно, будетъ принужденъ отдать ее на чужое попеченіе. А этого я допустить не могу. Я долженъ посвятить ей всю мою жизнь. Другого исхода нѣтъ и я рѣшился подать въ отставку и уѣхать въ Канаду.
-- Любезный другъ Джобсонъ, воскликнулъ сэръ Вильямъ: -- эта неожиданная рѣшимость дѣлаетъ вамъ честь! вы очень благородно и великодушно приносите себя въ жертву, но, послушайте, вѣдь это пахнетъ Донкихотствомъ. Подумайте о своей женѣ, о своемъ сынѣ. Вѣдь ихъ будущность будетъ подвержена риску. Вы отправитесь, такъ сказать, въ пустыню, не имѣя ничего вѣрнаго передъ собою, а здѣсь вы бросаете хорошее положеніе въ настоящемъ и вѣрную блестящую карьеру въ будущемъ. Имѣете ли вы право такъ поступить въ отношеніи вашего семейства?