Докторъ Джобсонъ смотрѣлъ съ гордостью на самаго хорошенькаго, самаго милаго и самаго прекраснаго изъ дѣтей, но это совершенство вдругъ подняло такой варварскій визгъ, что Берта, прижавъ его къ своему плечу, едва его убаюкала.
-- Какъ ты его назовешь, Артуръ? спросила молодая дѣвушка, которая слышала о спорѣ брата съ женою по поводу имени ихъ сына, но полагала, что мужъ поставитъ на своемъ:-- славное было бы имя Этертонъ, или Артуръ.
Докторъ не тотчасъ отвѣчалъ. Батшеба съ любопытствомъ наострила уши и широко открыла свои большіе глаза. Онъ не много покраснѣлъ и тихо произнесъ:
-- Я предоставлю Маріаннѣ назвать, его какъ она хочетъ.
-- Что? воскликнула съ жаромъ Берта: -- ты не хочешь сказать, Артуръ, что...
-- Я хочу сказать, отвѣчалъ онъ тѣмъ же тихимъ голосомъ:-- что его назовутъ въ честь его знатнаго предка...
-- Графа Тадеуса Фонъ-Стифкина, дальняго родственника шведской королевской семьи! О! Артуръ!.. Ну, Шеба, возьми его!
И миссъ Берта, почти бросивъ нашего героя на руки негритянки, вскочила, надула губки и съ презрѣніемъ взглянула на брата. Его красивое, доброе лицо отуманилось, но не отъ гнѣва, и впечатлительная молодая дѣвушка кинулась къ нему на шею и поцѣловала его.
-- О, голубчикъ! воскликнула она:-- ты самый лучшій и самый мягкій человѣкъ на свѣтѣ!
По волѣ судьбы, каждое слово изъ этого разговора было слышно въ комнатѣ больной, которая лежала за тонкой перегородкой въ сосѣдней спальнѣ. Ея пламенная фантазія дополнила то, чего она не могла видѣть. Такимъ образомъ, когда Джобсонъ, убѣдившись, что здоровье его сына было настолько хорошо, насколько можно было ожидать при его неопытности въ жизни, возвратился къ женѣ, то онъ засталъ ее въ слезахъ.