Однако, докторъ Джобсонъ не имѣлъ ни малѣйшей мысли, что онъ стальное остріе, или что онъ обязанъ вбить клинъ въ общество. Онъ не былъ одаренъ никакими способностями организатора или повелителя людей. Онъ отличался очень опредѣленными симпатіями и антипатіями, подобно многимъ смирнымъ, лѣнивымъ людямъ, и не дозволялъ имъ выразиться въ вредной дѣятельности. Поэтому, хотя онъ предпочиталъ Берту, но любилъ всѣхъ своихъ братьевъ и сестеръ. Онъ добродушно забывалъ свои права первородства и дозволялъ всему семейству дѣйствовать со всей свободой гражданъ республики, не требуя ихъ подчиненія своему произволу.
Итакъ, Берта Джобсонъ была любимицей своего большого, сильнаго и добраго брата. Конечно, нельзя отрицать, что существовали совершенно благовидныя причины для подобной любви.
У видавъ ее въ эту минуту, когда она сидитъ во второй спальнѣ своего брата, отданной въ полное распоряженіе Тадеуса и его кормилицы, полной, юркой, темнокожей Батшебы, обыкновенно называемой Шеба, всякій принужденъ былъ бы сказать, что она представляетъ прелестное зрѣлище. Счастье, что благородный майоръ Гренвиль или капитанъ инженеровъ Робертъ Эгертонъ Брумголъ, или веселый адъютантъ Тримгэръ, или Томъ Карлсбрукъ, самый толстый офицеръ всего гарнизона, не могутъ бросить взгляда чрезъ опущенные ставни на эту очаровательную молодую дѣвушку, граціозно принимавшую на себя видъ зрѣлой женщины. Она сидитъ на низенькомъ комышевомъ стулѣ; ея простенькое бѣлое платье кажется такимъ блестящимъ и изящнымъ; маленькій передникъ, обшитый узкой розовой лентой, ловко обхватываетъ ея тонкую талію; ея маленькія ножки обуты въ тоненькія туфли и прозрачные чулки. На рукахъ она держитъ краснощекаго младенца и, покачиваясь, смѣется и киваетъ головой, смотря прямо въ его влажные, неосмысленные глаза. Еслибъ эти храбрые человѣкоубійцы, смѣло ходившіе не разъ противъ штыковъ и пушекъ, увидали эту сцену, то навѣрное она подѣйствовала бы на нихъ гораздо болѣе ружья, или пушки. Посмотрите на эту маленькую гордую головку; густые темно-каштановые роскошные волосы, естественно вьющіеся, собраны въ одну благородную діадэму. На ровномъ, овальномъ лбу словно нарисованы кистью художника прелестныя дугообразныя брови, изъ подъ которыхъ смотрятъ мягко свѣтящіеся глаза, темные, не черные, и не каріе, а неопредѣленнаго, и столь нѣжнаго, столь лучезарнаго цвѣта, какой рѣдко встрѣтить. Прямой, небольшой носъ слегка приподнятъ, какъ бы для того, чтобъ показать артистически изваянныя ноздри. Верхняя словно кораловая губа тихо покоится на мягкой розовой подушкѣ нижней. На пухломъ подбородкѣ виднѣется соблазнительная ямочка, а зубы походятъ не на жемчугъ -- жемчугъ не имѣетъ ничего общаго съ хорошими зубами -- а на самый свѣтлый, самый твердый, самый блестящій перламутръ. Майоръ Гренвиль говаривалъ, грызя орѣхи послѣ шампанскаго: "я желалъ бы, чтобъ она укусила меня этими зубками". Конечно, это замѣчаніе было очень грубое и мысль, чтобъ Берта Джобсонъ осквернила свои бѣлые, невинные зубки хотя бы синей кровью Гренвилей, была невозможна и оскорбительна. Но, безъ сомнѣнія, благородный майоръ полагалъ высказать въ этихъ словахъ самый высшій комплиментъ, на какой онъ только былъ способенъ.
Маленькое тѣло юнаго Джобсона было не спеленато, а только окружено самой тонкой, вполнѣ соотвѣтственной климату тканью, такъ что ему дозволялось дѣлать что угодно своими обнаженными рученками. Но онъ повидимому очень доволенъ былъ, что ему давали лежать спокойно, смотрѣть на прелестное лицо, наклонившееся надъ нимъ, и нѣжно колыхаться той тихой качкой, которая считается необходимымъ условіемъ дѣтскаго рая.
Берта, цвѣтъ лица которой, подъ вліяніемъ Вестъ-Индскаго климата, сталъ лучезарно прозрачнымъ, мотаетъ своей хорошенькой головкой, болтаетъ какія-то смѣшныя глупости и смѣется, какъ серебрянный колокольчикъ. А Батшеба стоитъ подлѣ, уткнувъ въ бедра свои толстыя темнокожія руки, съ чудовищнымъ красножелтымъ ситцевымъ турбаномъ на головѣ и открытымъ ртомъ, въ которомъ такъ блестѣли розовыя десны и слоновыя клыки, что никто бы не удивился, еслибъ Берта, испуганная этой пастью, бросила въ нее младенца, чтобъ смилостивить людоѣдку. Тогда и міръ былъ бы избавленъ отъ чтенія этого разсказа.
Пока голосъ Берты звенѣлъ, какъ серебрянная струна, Батшеба гудѣла, какъ толстый контрабасъ.
-- О, прекрасный ребенокъ! восклицала она: -- я никогда, миссъ Берта, не видывала такого малютки! Посмотрите на его ручки, на его ножки... ха, ха, ха... онѣ точно какъ у цыпленка. А носикъ какой чудный!
Тутъ Батшеба такъ близко прикоснулась къ лицу ребенка своей пастью, что Берта съ ужасомъ прижала его къ своей груди и посмотрѣла, широко раскрывъ глаза, на добродушное, по чудовищное лицо, наклонившееся надъ нею.
Въ эту минуту докторъ Джобсонъ вошелъ въ комнату и взглянулъ съ восторженнымъ удивленіемъ на странную картину, представляемую контрастомъ между кросотою его бѣлой сестры и эѳіопскимъ уродствомъ Батшебы. Это происходило на второй день послѣ рожденія нашего героя. Докторъ проспалъ лишній часъ въ это утро и позже обыкновеннаго отправлялся на службу. Вотъ почему братъ и сестра встрѣтились впервые послѣ счастливаго событія.
-- О, Артуръ! воскликнула Берта:-- онъ самый хорошенькій, самый милый, самый прекрасный...