— Нѣтъ, — отвѣчалъ я.
— А по еврейски или по китайски?
— Ни словечка.
— Навѣрно?
— Говорю же вамъ, — ни словечка!
— Слава Богу, — сказалъ Б. съ видимымъ облегченіемъ. — А то вы навѣрно обратились бы въ какому нибудь простодушному нѣмцу на одномъ изъ этихъ языковъ.
Какъ утомительно путешествовать въ Кёльнъ въ жаркое лѣтнее утро. Воздухъ въ вагонѣ удушливый. Я всегда замѣчалъ, что пассажиры на желѣзныхъ дорогахъ считаютъ чистый воздухъ ядомъ. Запираютъ всѣ окна и вентиляторъ; никто не хочетъ, чтобъ другому дышалось свободно. Солнце печетъ сквозь стекла. Наши головы и члены тяжелѣютъ. Пыль и сажа проникаютъ въ вагонъ, садятся на платье, пудрятъ руки и лицо, Мы дремлемъ, пробуждаемся за толчкахъ, и снова засыпаемъ. Я просыпаюсь и вижу, что голова сосѣда покоится на моемъ плечѣ. Совѣстно столкнуть ее, у него такой довѣрчивый видъ. Но онъ тяжелъ. Я толкаю его на другого пассажира. Ему и на немъ также хорошо. Мы клюемъ носами; поѣздъ встряхиваетъ — мы сталкиваемся головами. Вещи валятся на насъ съ полочекъ. Мы испуганно озираемся, и снова начинаемъ дремать. Мой чемоданъ обрушился наголову несправедливаго пришлеца въ уголку. (Не возмездіе-ли это?) Онъ вскакиваетъ, извиняется и снова засыпаетъ. Мнѣ лѣнь поднять чемоданъ. Онъ остается на полу. Несправедливый пришлецъ пользуется имъ вмѣсто табуретки.
Мы поглядываемъ, сонными глазами, на плоскую, гладкую, безлѣсную сторону; на маленькія фермы, окруженныя хлѣбными и свекловичными полями, огородами и садами; на домики изъ дикаго камня.
Вдали, на горизонтѣ, показывается колокольня. (Первое, о чемъ мы спрашиваемъ людей, — ихъ вѣра: — «чему вы вѣрите». — И первое, что они показываютъ намъ, — церковь: — «вотъ чему мы вѣримъ.» Затѣмъ появляется длинная труба (сначала вѣра, потомъ дѣла). Далѣе — куча крышъ, которыя превращаются по мѣрѣ приближенія въ отдѣльные дома, факторіи, улицы — и мы въѣзжаемъ въ сонный городъ.
Какіе-то люди заглядываютъ въ намъ въ вагонъ. Повидимому они не особенно интересуются нами, такъ какъ тотчасъ же захлопываютъ дверь и мы снова засыпаемъ.