— Но люди просвѣщенные или съ пылкимъ воображеніемъ рѣдки, и крестьяне Оберъ-Аммергау могутъ сказать вмѣстѣ съ своимъ Учителемъ, что они обращаются не къ ученымъ, а къ нищимъ духомъ.
— Человѣка невѣрующаго это представленіе тоже заставитъ задуматься. Оно откроетъ ему скорѣе, чѣмъ чтобы то ни было, тайну могущества христіанства; причину, по которой эта вѣра, зародившаяся на берегахъ Галилейскаго озера, дальше распространилась и глубже укоренилась въ человѣческой жизни, чѣмъ какая-либо изъ вѣръ, въ которыхъ люди ищутъ помощи въ нуждѣ и утоленія душевнаго голода. Не доктрины, не обѣщанія Христа привлекли къ нему сердца людскія, а исторія Его жизни.
Вторникъ 27 (продолженіе)
Мы разсуждаемъ объ игрѣ актеровъ. — Мастерское исполненіе пьесы. — Семья Адала. — Нѣсколько живыхъ группъ. — Главныя дѣйствующія лица. — Хорошій человѣкъ, но плохой Іуда! — Переполохъ!
— А что вы скажете о представленіи, какъ о представленіи? — спрашиваетъ Б.
— О, что касается до этого, — отвѣчаю я, — то я думаю, что всякій, кто видѣлъ его, согласится, что пьеса разыграна удивительно.
— Опытные профессіональные режиссеры, къ услугамъ которыхъ являются всевовможныя приспособленія, не говоря уже о труппѣ, вскормленной и выросшей въ атмосферѣ театра, въ концѣ концовъ создаютъ толпу, которая производитъ впечатлѣніе безпокойныхъ, проголодавшихся людей, съ нетерпѣніемъ ожидающихъ ужина.
— Въ Оберъ-Аммергау деревенскіе священники и домохозяева, изъ которыхъ никто по всей вѣроятности въ жизнь свою не заглядывалъ въ театръ, ухитрились создать изъ крестьянъ, взятыхъ прямо отъ токарнаго станка, или изъ хлѣва, — оживленную толпу, шумную чернь, важныя засѣданія, — до такой степени живыя, реальныя, что вамъ хочется войти на сцену и смѣшаться съ ними.
— Это доказываетъ, что серьезное отношеніе къ дѣлу и стараніе могутъ превзойти техническую и профессіональную ловкость. Цѣль Оберъ-Аммергаузскаго статиста — не развязаться поскорѣе съ дѣломъ, чтобы идти ужинать, а содѣйствовать успѣху драмы.
— Группы, какъ во время самаго дѣйствія, такъ и картинахъ, предшествующихъ каждому явленію, таковы, что я сомнѣваюсь, можетъ-ли какой-нибудь артистъ поравняться съ ними. Картина, изображающая жизнь Адама и Евы послѣ ихъ изгнанія изъ рая, прекрасна. Отецъ Адамъ, дюжій и загорѣлый, въ одеждѣ изъ бараньихъ шкуръ, оставляетъ на минуту заступъ, чтобы отереть потъ со лба. Ева, все еще красивая и счастливая — хотя кажется ей не слѣдовало бы быть счастливой — прядетъ пряжу и присматриваетъ за дѣтьми, которые играютъ тутъ же — «помогаютъ отцу». Хоры по обѣимъ сторонамъ сцены объясняютъ зрителю, что эта картина изображаетъ сцену скорби, — результатъ грѣха; но мнѣ кажется, что семья Адама вовсе не чувствуетъ себя несчастной.