— Въ картинѣ, изображающей возвращеніе развѣдчиковъ изъ Ханаана, толпа въ четыреста-пятьсотъ человѣкъ, мужчинъ, женщинъ и дѣтей, мастерски сгруппирована. На переднемъ планѣ модель виноградныхъ гроздьевъ, которую несутъ на плечахъ двое людей. Видъ этихъ гроздьевъ, принесенныхъ развѣдчиками изъ обѣтованной земли, удивилъ дѣтей Израиля. Я понимаю это. Изображеніе ихъ удивляло и меня, когда я былъ ребенкомъ.
— Сцена торжественнаго въѣзда Христа въ Іерусалимъ полна жизни и движенія, такъ же какъ и сцена его послѣдняго шествія на Голгоѳу. Кажется весь Іерусалимъ собрался поглядѣть на него, большинство съ радостнымъ смѣхомъ, немногіе съ грустью. Они загромоздили тѣсныя улицы, напираютъ на римскую стражу.
— Они загромождаютъ балконы и ступени домовъ, поднимаются на ципочки, стараясь взглянуть на Христа; лѣзутъ другъ другу на плечи, чтобы кинуть Ему какую нибудь остроту. Они непочтительно подшучиваютъ надъ своими священниками. Каждый отдѣльный актеръ, мужчина, женщина или ребенокъ въ этихъ сценахъ играютъ, — въ полной гармоніи со всѣми остальными.
— Изъ главныхъ актеровъ Майеръ, кроткій, но вмѣстѣ съ тѣмъ царственный Христосъ; бургомистръ Лангъ, суровый, мстительный первосвященникъ; его дочь Роза, — нѣжная сладкогласная Марія; Рендль, достойный сановитый Пилатъ; Петеръ Рендль, возлюбленный Іоаннъ, съ прекраснѣйшимъ, чистѣйшимъ лицомъ, какое я когда либо видалъ у мужчины; старый Петеръ Рендль, грубый, любящій, малодушный другъ, Петръ; Руцъ, начальникъ хора (хлопотливая должность, могу васъ увѣрить), и Амалія Демлеръ, Магдалина, — превыше всякихъ похвалъ. Эти простые крестьяне… Опять эти бабы подслушиваютъ! — восклицаю я внезапно, и останавливаюсь, прислушиваясь къ звукамъ, раздающимся изъ сосѣдней комнаты. — Хоть бы ушли куда нибудь! совсѣмъ разстроили мнѣ нервы!
— Да полно вамъ, — говорить Б. — Это старыя почтенныя леди. Я встрѣтилъ ихъ вчера на лѣстницѣ. Совершенно безвредныя старушки.
— Почемъ знать?… — отвѣчалъ я. — Мы вѣдь одни одинешеньки. Почти вся деревня въ театрѣ. Жаль что у насъ нѣтъ хоть собаки.
Б. успокоиваетъ меня и я продолжаю.
— Простые крестьяне съумѣли изобразить нѣкоторыя изъ величайшихъ фигуръ въ исторіи міра съ такимъ спокойнымъ достоинствомъ и значительностью, какихъ только можно было ожидать отъ самихъ оригиналовъ. Должно быть въ характерѣ этихъ горцевъ есть какое-то врожденное благородство. Они нигдѣ не могли перенять эту манеру au grand seigneur, которой проникнуты ихъ роли.
— Единственная плохо сыгранная роль — роль Іуды. Достойный фермеръ, пытавшійся изобразить его, очевидно недостаточно знакомъ съ пріемами и образомъ дѣйствія дурныхъ людей, или недостаточно опытенъ въ этомъ отношеніи. Повидимому ни одна черта въ его характерѣ не согласуется съ испорченностью, которую онъ долженъ понять и изобразить. Его старанія быть негодяемъ просто раздражали меня. Можетъ быть это только тщеславіе, — но мнѣ кажется, что я бы лучше изобразилъ предателя.
— Да, да — продолжалъ я, переведя духъ, — онъ совсѣмъ, совсѣмъ невѣрно сыгралъ свою роль. Настоящій негодяй смотритъ совершенно иначе. Я знаю, какъ онъ долженъ дѣйствовать. Мой инстинктъ подсказываетъ мнѣ.