-- Уж целых пять минут я стараюсь выбраться,-- напомнил ей Дик с своей ангельской улыбкой, способной, на мой взгляд, довести до бешенства.-- Когда ты кончишь ораторствовать, я уйду.
Робина объявила, что она кончила "ораторствовать", и объяснила почему. Если бы обращение к нему вообще приносило бы какую-нибудь пользу, она часто считала бы своим долгом говорить с ним не только о его глупости, эгоизме и всех усиливающих вину обстоятельствах, но просто о его общем поведении. Она извиняет свое молчание только глубокой уверенностью в безнадежности когда-либо добиться какого-нибудь улучшения в нем. Будь это иначе...
-- Нет, серьезно,-- спросил Дик, нарушая свое молчание,-- вероятно, как я предполагаю, случилось что-нибудь с печью, и тебе нужен печник?
Он отворил кухню и заглянул в нее.
-- Вот тебе и на! Да здесь было землетрясение? -- воскликнул он.
Я заглянул также через его плечо и заметил:
-- Да как же могло быть землетрясение, чтоб мы не ощутили его?
-- Конечно, не землетрясение,-- объяснила Робина,-- эта ваша меньшая дочь попыталась принести пользу.
Робина говорила строго. Я с минуту чувствовал, будто натворил все это сам. У меня был дядя, говоривший таким тоном.-- "Твоя тетка,-- заявлял он, смотря на меня с упреком,-- твоя тетка может, когда ей вздумается, делаться самой несносной женщиной". Я по целым дням после того ходил как в воду опущенный. Я не знал, передавать ли это тетке, или я тем еще только больше напорчу.
-- Но как же она сотворила это? -- спросил я робко.-- Невозможно, чтобы ребенок... Да где же она?