— Если ветер дует с берега, то он будет гнать яхту в море, — сказала Этельберта. — Если же ветер будет дуть с моря, он отгонит нас к берегу. По-моему, дует как раз тот ветер, который нам нужен.
Я стал объяснять:
— Ты ничего не понимаешь, дорогая моя. На первый взгляд, это тот ветер, а на самом деле — не тот. Это, по-нашему, по-морскому, — береговой ветер, а нет ничего опаснее берегового ветра.
Этельберте захотелось узнать, чем опасен береговой ветер.
Ее занудство начинало раздражать, кажется, я даже повысил голос — однообразные покачивания яхты, стоящей на приколе, любого доведут до белого каления.
— Объяснять это слишком долго, — ответил я (мне и жизни бы не хватило — я и сам ничего не понимал), — но пускаться в плавание, когда дует такой ветер, — верх беспечности, а я слишком тебя люблю, дорогая, чтобы подвергать твою жизнь бессмысленному риску.
По-моему, я довольно ловко вывернулся, но, прекратив допрос, Этельберта заявила, что раз так, то до завтрашнего дня на палубе делать нечего, и мы спустились в каюту.
Я поднялся ни свет ни заря; ветер задул с севера, на что я и обратил внимание капитана Гойлиза.
— Вот-вот, — сокрушенно сказал он. — В том-то и беда, и ничего тут не поделаешь.
— Так, по-вашему, сегодня нам выйти тоже не удастся? — взорвался я.