Насколько мы, то-есть я и Джорджъ, могли судить, работа была нелегкая. Онъ то и дѣло обжигался, и тогда бросалъ вилку и принимался плясать вокругъ сковороды, потряхивая пальцами и ругаясь на чемъ свѣтъ стоитъ. Почти все время онъ этимъ только и занимался. Мы съ Джорджемъ думали, что это специфическій кулинарный пріемъ. Мы вообразили, что яичница Гарриса -- какое-то особенное блюдо, употребляемое у краснокожихъ или на Сандвичевыхъ островахъ, и что потому приготовленіе его должно сопровождаться пляской и заклинаніемъ. Монморанси сунулся было къ сковородкѣ, но обжегся и получилъ пинокъ, послѣ чего и онъ принялся танцовать и браниться (на своемъ языкѣ). Въ общемъ зрѣлище было въ высшей степени занимательное, такъ что мы съ Джорджемъ даже жалѣли, когда оно прекратилось.
Результатъ оказался не такой блестящій, какъ обѣщалъ Гаррисъ. Врядъ ли даже онъ стоилъ такихъ хлопотъ. Шесть яицъ было выпущено на сковородку, а получился небольшой комокъ, подгорѣвшій и совсѣмъ не аппетитный.
Гаррисъ увѣрялъ, что во всемъ виновата сковородка, что если бы у него была кастрюлька для рыбы и газовая кухня, вышло бы гораздо лучше. Мы рѣшили, что не станемъ ѣсть яичницы, пока не обзаведемся этими приспособленіями.
Пока мы завтракали, солнце поднялось довольно высоко, вѣтеръ улегся, и утро оказалось хоть куда. Ничто не напоминало намъ о XIX вѣкѣ, и, глядя на рѣку, струившуюся въ лѣсистыхъ берегахъ, на солнце, поднимавшееся надъ горизонтомъ, можно было подумать, что столѣтія, отдѣлявшія насъ отъ достославнаго іюньскаго утра 1215 года, исчезли, и что мы, сыновья англійскихъ іоменовъ, съ ножами за поясомъ, явились подписать знаменательную страницу исторіи, значеніе которой было объяснено простому народу Оливеромъ Кромвелемъ спустя лѣтъ четыреста.
Прекрасное лѣтнее утро -- ясное, теплое, свѣтлое. Король Джонъ ночевалъ въ Дункрофтъ-Голлѣ, и городокъ Стэнсъ цѣлый день оглашался звономъ оружія, конскимъ топотомъ, командой начальниковъ, дикими клятвами и грубыми шутками бородатыхъ воиновъ, вооруженныхъ луками, бердышами, пиками, и иностранныхъ копейщиковъ съ ихъ непонятною рѣчью.
Нарядные рыцари и сквайры, усталые и запыленные, толпами съѣзжались въ городъ. Цѣлый вечерь двери боязливыхъ горожанъ были открыты для солдатъ, которымъ требовались пріютъ и пища, -- и не плохіе, иначе горе дому и всѣмъ обитателямъ. Въ эти смутныя времена мечъ -- судья и присяжный, обвинитель и палачъ, и платитъ за то, что возьметъ, развѣ тѣмъ, что пощадить жизнь обобраннаго, если это ему заблагоразсудится.
На площади собираются вокругъ костровъ войска, явившіяся съ баронами, пьютъ и ѣдятъ, горланятъ застольныя пѣсни, играютъ въ кости и ссорятся. Полосы свѣта отъ костровъ падаютъ на груды оружія. Городскіе ребятишки пробираются сюда поглазѣть на невиданное зрѣлище; а дебелыя мѣстныя красавицы заигрываютъ со спесивыми воинами, такъ непохожими на деревенскихъ парней, которые теперь въ пренебреженіи, забыты и жмутся къ сторонкѣ, безсмысленно разинувъ рты.
На окрестныхъ поляхъ свѣтятся огни въ другихъ становищахъ; здѣсь собралась толпа воиновъ какого-нибудь знатнаго лорда, тамъ пробираются въ городъ, точно голодные волки, французскіе наемники Джона.
Такъ проходитъ ночь, и надъ старой Темзой занимается заря великаго дня, опредѣлившаго судьбы многихъ вѣковъ.
Съ ранняго утра островокъ, лежащій немного повыше того, на которомъ мы остановились, оглашается шумомъ и гамомъ. Работники достраиваютъ большой павильонъ, поставленный вчера вечеромъ, наскоро сколачиваютъ скамьи, а лондонскіе купцы развертываютъ пестрыя ткани, шелкъ и бархатъ, золотую и серебряную парчу.