Пресловутые медменгемскіе монахи или "Адскій Клубъ", какъ ихъ величали въ просторѣчіи, представляли братство, поставившее своимъ девизомъ: "Дѣлай, что хочешь", и этотъ девизъ до сихъ поръ красуется на полуразвалившихся воротахъ аббатства. За много лѣтъ до основанія этого шутовского аббатства съ его безбожными гаерами, на этомъ мѣстѣ стоялъ другой монастырь, болѣе суроваго характера, населенный монахами, которые существенно отличались отъ своихъ преемниковъ.
Цистерціанскіе монахи носили рубахи изъ грубой матеріи и капюшоны, не ѣли ни мяса, ни рыбы, ни яицъ. Спали на соломѣ и въ полночь вставали на молитву. День проводили въ работѣ, чтеніи и молитвѣ и всю жизнь хранили молчаніе; никто не нарушалъ этого обѣта.
Суровое было братство и суровую жизнь вело оно въ этомъ миломъ закоулкѣ, самимъ Богомъ предназначенномъ для веселья и радости. Странно, что голоса природы, раздававшіеся вокругъ нихъ, -- нѣжное журчаніе воды, тихій шопотъ травы на прибрежныхъ лугахъ, мелодія, напѣваемая вѣтромъ -- не внушили имъ болѣе правильнаго представленія о жизни. По цѣлымъ днямъ въ глубокомъ безмолвіи напрягали они вниманіе въ надеждѣ услышать голосъ съ неба, а природа говорила съ ними и днемъ, и въ торжественную ночь тысячами голосовъ -- и они не слышали ея.
Отъ Медменгема до красиваго Гомбльдонскаго шлюза рѣка исполнена мирной красоты, но за Голандомъ, совсѣмъ неинтересной лѣтней резиденціей моего редактора, -- скромнаго, флегматичнаго стараго джентльмена, котораго вы часто можете встрѣтить въ здѣшнихъ мѣстахъ въ лѣтніе мѣсяцы бесѣдующимъ съ шлюзнымъ сторожемъ или въ лодкѣ усердствующимъ за веслами, -- за Гриндландомъ мѣстность принимаетъ хмурый и суровый видъ.
Въ понедѣльникъ утромъ въ Марло мы встали довольно рано и передъ завтракомъ отправились купаться, а на обратномъ пути съ купанья Монморанси рѣшительно велъ себя свиньей. Единственный предметъ серьезныхъ разногласій между мною и Монморанси, -- это кошки; я люблю кошекъ, Монморанси не любитъ ихъ.
Я, встрѣчая кошечку, говорю ей: "Кисенька, кисенька!", наклоняюсь, щекочу за ушкомъ, и кошка выпрямляетъ хвостъ, выгибаетъ спину, тычется головой въ мои брюки; все происходитъ такъ мило и мирно. Встрѣчаетъ кошку Монморанси, -- вся улица мигомъ оповѣщается объ этомъ, и въ какія-нибудь десять секундъ тутъ происходитъ нѣчто такое, что порядочный человѣкъ всю жизнь будетъ помнить.
Я не порицаю за это собаку (я ограничиваюсь обыкновенно тѣмъ, что колочу ее по головѣ или угощаю камнями), такъ какъ знаю, что это свойственно ея натурѣ. Фоксъ-террьеры заражены прирожденнымъ грѣхомъ вчетверо сильнѣе, чѣмъ остальныя собаки, и только многіе годы терпѣливыхъ усилій со стороны насъ, христіанъ, могутъ сколько-нибудь замѣтно умалить грубость натуры фоксъ-террьера.
Помню, случилось мнѣ быть въ передней Гей-маркета, гдѣ я засталъ цѣлую компанію собакъ, поджидавшихъ своихъ владѣльцевъ, которые торговали внутри зданія. Тутъ была большая дворняга, двѣ-три овчарки, сенъ-бернаръ, нѣсколько водолазовъ, гончая, французскій пудель съ обильной шевелюрой на головѣ, но съ шелудивымъ тѣломъ, бульдогъ, нѣсколько маленькихъ шпицовъ ростомъ съ крысу и пара іоркширскихъ собакъ.
Всѣ онѣ сидѣли и ждали терпѣливо, спокойно, глубокомысленно. Торжественное безмолвіе царствовало въ сѣняхъ. Духъ кротости и покорности судьбѣ, съ оттѣкомъ тихой меланхоліи, носился въ воздухѣ.
Но вотъ явилась пріятная молодая лэди съ маленькимъ и кроткимъ на видъ фоксъ-террьеромъ, посадила его между бульдогомъ и пуделемъ, а сама ушла. Террьеръ усѣлся и посмотрѣлъ на своихъ сосѣдей; потомъ поднялъ глаза къ потолку и, видимо, задумался о своей дорогой матери; затѣмъ залаялъ; потомъ оглянулся на другихъ собакъ -- степенныхъ, важныхъ и молчаливыхъ. Посмотрѣлъ на бульдога, дремавшаго налѣво отъ него, потомъ на пуделя, сидѣвшаго въ гордой и высокомѣрной позѣ направо; потомъ, безъ всякаго предупрежденія, безъ всякаго намека на вызовъ, впился пуделю въ ляшку -- и мирныя дотолѣ сѣни огласились жалобнымъ воемъ.