БАРНАБИ ПАЛЬМСЪ,
ЧЕЛОВѢКЪ, КОТОРЫЙ ПОСТОЯННО "ПРОКЛАДЫВАЛЪ СЕБѢ ДОРОГУ".
ГЛАВА I.
Барнаби Пальмсу было восемнадцать лѣтъ отъ роду, а онъ пожиналъ уже плоды, приносимые только опытомъ сорокалѣтнимъ. И то, сказать правду, Барнаби никогда не былъ ребенкомъ. На рукахъ у кормилицы онъ былъ уже совсѣмъ маленькимъ человѣчкомъ и съ необыкновенною для этихъ лѣтъ догадливостью хватался всегда за самое спѣлое яблоко, и за самый толстый кусокъ пирога. Оставленный въ видѣ завѣщанія родному дядѣ, онъ въ дѣтствѣ росъ на полной свободѣ, безъ всякаго препятствія и безъ участія посторонняго, изрѣдка только получая наставленія отъ одного благонамѣреннаго педагога, прозябавшаго въ той сторонѣ въ шести миляхъ отъ берега. Бѣдный наставникъ! Ему бы слѣдовало поучиться у своего ученика, ему самому бы можно было вдоволь понабраться житейской мудрости у своего питомца. Повторяемъ, на девятнадцатомъ году отъ роду Барнаби Пальмсъ стоилъ сѣдыхъ волосъ.
Барнаби питалъ къ своему дядѣ глубокое уваженіе, уваженіе, которое мало чѣмъ разнилось отъ страха. Такимъ образомъ, будьте увѣрены, герой нашъ не упускалъ случаевъ прокладывать себѣ дорогу въ сердце своего родственника, который, мимоходомъ замѣтимъ, въ сосѣдствѣ слылъ за богача, хотя мѣстные старожилы и не понимали, откуда онъ могъ нажить себѣ большое состояніе. Дядя Пальмсъ жилъ въ огромномъ, полуразрушившемся ломѣ, на разстояніи ружейнаго выстрѣла отъ морскаго берега; прислуга его состояла изъ одного старика его дочери, хорошенькой восемнадцатилѣтней дѣвушки.
Старикъ Пальмсъ, расположившись въ своей гостиной, усердно занимался завтракомъ, состоявшимъ преимущественно изъ говядины и кентскаго эля, съ незначительной прибавкой спирту. Напротивъ его сидѣлъ Барнаби въ опрятномъ дорожномъ нарядѣ. Съ головы до ногъ, онъ былъ олицетвореннымъ смиреніемъ. Онъ бы душу свою подалъ дядѣ съ такою же готовностью, съ какою подавалъ ему горчицу, если бы только это было возможно. Должно замѣтить, что Барнаби готовился выступить въ свѣтъ; онъ надѣлъ уже сапоги для долгаго странствія жизни. Еще нѣсколько часовъ, и ему предстояло прокладывать себѣ дорогу чрезъ многолюдную толпу шумнаго Лондона: онъ назначался въ торговый домъ гг. Нокса и Стайльза въ Сити. Читатель подумаетъ, можетъ быть, что приближавшаяся перемѣна въ жизни Барнаби производила на него сильное впечатлѣніе, что онъ ощущалъ непонятное сжиманіе сердца при взглядѣ на дубовую панель, покрывавшую старыя стѣны его дома, на которыхъ каждое пятно ему было знакомо, что его душило что-то, когда онъ смотрѣлъ на море, которое такъ часто убаюкивало его въ дѣтствѣ своимъ вѣчнымъ ропотомъ, и которое теперь бушевало и ревѣло, подымаемое январской бурей, что въ сердцѣ его, какъ въ морской раковинѣ, просыпался отголосокъ на эти звуки... Допустимъ, что и были подобныя ощущенія въ груди нашего странника, хотя доказать этого ничѣмъ не можемъ. Несомнѣнно знаемъ мы только одно: это то, что Барнаби съ жаромъ фанатика смотрѣлъ на небольшой кожаный мѣшокъ, лежавшій на столѣ возлѣ дяди; не отводя глазъ, смотрѣлъ онъ на этотъ мѣшокъ, пока вниманіе его не было отвлечено юной Пешенсъ Милльзъ, вошедшей въ комнату съ тарелкой яицъ для заключенія завтрака.
Замѣтимъ: у Пешенсъ личико было круглое и красное, какъ лучшее яблоко, глаза небесно-голубые, а губы, какъ выражался одинъ молодой человѣкъ, жившій по сосѣдству, слаще медоваго сота. Но, несмотря на все это, будь она старухой, Барнаби не могъ бы встрѣтить ее болѣе суровымъ взглядомъ. Пешенсъ засмѣялась только про себя въ отвѣтъ и, удалившись, прибавила: "Слава Богу, что убирается". Барнаби опять взглянулъ на пальцы своего дядюшки и на кошелекъ. А старикъ Пальмсъ, какъ будто ничего не замѣчая, принялся за яйцо.
-- Кушай же, Барнэ; ты промерзнешь, пока доѣдешь до Лондона; вѣтеръ сегодня рѣзкій и холодный. Какъ! ты совсѣмъ не ѣшь яицъ?
-- Обожаю ихъ, дядюшка, обожаю, вскрикнулъ Барнаби, пробужденный, какъ Шайлокъ, отъ "золотаго сна".
Дѣло въ томъ, что Барнаби рѣшился на этотъ день обожать все безъ исключенія: онъ твердо намѣренъ былъ оставить на дядѣ сильное впечатлѣніе своего смиренія, своей кротости.