Конечно, никакъ нельзя предположить, чтобъ мистриссъ Клиръ могла переплыть океанъ безъ Набоба. Какъ ея крылатый геній-хранитель, онъ сидѣлъ на вершинѣ гротъ мачты уходящаго въ море корабля.
ГЛАВА V.
Законъ и людская злоба рѣшили участь несчастнаго Матью: онъ постарѣлъ и жилъ нищимъ. Правда въ простотѣ своей онъ все еще убѣждалъ себя, что знаетъ, что дѣлаетъ; но въ то же время онъ видѣлъ, что убѣжденіе это истекало изъ сердца, прикрытаго лохмотьями, и уже свѣтъ потерялъ для него свою лучезарность. Онъ готовъ былъ принять всякое подаяніе, но Фортуна только издѣвалась подъ его готовностью. Въ смиреніи души своей онъ полагалъ, что на этой землѣ нѣтъ ни одного предмета, къ которому бы онъ могъ прикоснуться, а между тѣмъ ходилъ съ пустыми руками. Одинокому въ цѣломъ мірѣ -- потому что онъ получилъ вѣрныя свѣдѣнія о кончинѣ мистриссъ Клиръ въ Филадельфіи -- ему не для чего было жить, да къ тому же онъ находилъ, что жить весьма трудно. Часто, воображая, что знаетъ, что дѣлать, и видитъ передъ собой прямую дорогу, онъ проходилъ по этой дорогѣ прямо въ домъ призрѣнія нищихъ. А что всего болѣе усиливало мученіе его ежедневныхъ нуждъ, такъ это благополучіе его давнишнихъ знакомыхъ, людей, которыхъ зрѣніе было не острѣе кротоваго, людей, которые рѣшительно не знали, что дѣлаютъ, и которые не смотря на то вели дѣла свои отлично и благоденствовали. Усталый, голодный и оборванный, Матью остановился однажды, въ часъ крайняго унынія, у книжнаго прилавка и, перелистывая томъ Плутарха, наполненнаго героическими примѣрами, онъ рѣшился на самоубійство.--
Представьте себѣ Матью только съ шестипенсовой монетой, и то выпрошенной у стараго знакомца, безъ пріюта, безъ надежды, въ лохмотьяхъ; представьте себѣ грусть, снѣдающую его сердце, ноябрьское небо, ноябрьскій дождь и дырявые башмаки! Не правда ли, что это самая лучшая минута для человѣка лечь въ гробъ какъ въ постель? Онъ могъ бы спать въ немъ, завернуться въ простой саванъ, точно такъ, какъ бы завернулся въ пальто, покоить руки на своей груди и улыбаться на смерть, на бѣготню, шаркотню, стукотню и обманъ, которые продолжаютъ совершаться надъ его головой лакеями, льстецами, кредиторами и фиглярами. Такъ думалъ Матью! Въ такомъ видѣ представлялась ему могила, а при взглядѣ на то, что ему предстояло оставить за собой, червивая могила казалась ему теплымъ и покойнымъ ложемъ, ложемъ, сдѣланнымъ изъ самаго нѣжнаго пуха и закрытымъ шелковыми занавѣсями.
Придумывая средства къ исполненію преступнаго замысла, Матью рѣшилъ въ пользу мышьяка. Принявъ на себя но возможности спокойный видъ, онъ вошелъ въ прекрасную аптеку.
-- Что вамъ нужно?
Матью остановился; по всему тѣлу его пробѣгала лихорадочная дрожь.
-- Что вамъ нужно?
-- Мнѣ... мнѣ... дюжину... содовыхъ порошковъ.
Порошки были поданы, деньги получены, и Матью снова очутился на улицѣ. Читатель можетъ удивиться при такой нерѣшимости человѣка, который, отыскивая смертельнаго яда, спрашиваетъ средство полезное для здоровья. Мы сами не знаемъ, какимъ бы образомъ удовлетворительнѣе разрѣшить эту загадку; знаемъ только одно, что когда Матью приподнялъ глаза, онъ увидѣлъ въ благоденствующемъ аптекарѣ никуда негоднаго и, какъ впослѣдствіи оказалось, неблагодарнаго и надменнаго Типпо, мальчишку, котораго вѣрный Матью "пріютилъ, воспиталъ, какъ джентльмена и снабдилъ деньгами при вступленіи въ эту бурную и много трудную жизнь". Встрѣтясь съ его взорами, Матью подумалъ, что онъ былъ узнанъ, и потому ли -- вѣдь гордость есть таинственный двигатель нашей души -- или потому, что ему не хотѣлось дать понять Типпо, что его отчимъ дошелъ до такой степени уничиженія, что кромѣ могилы ему ничего не Оставалось въ этомъ мірѣ, или потому, что Матью дѣйствительно раскаялся въ своемъ умыслѣ -- мы не можемъ рѣшить: мы можемъ только навѣрное сказать читателю, что, придя за ядомъ, онъ спросилъ соды. Онъ проглотилъ ее заразъ, и странно сказать, черезъ сутки онъ уже безошибочно зналъ, что дѣлалъ.