Матью трудился и трудился, утопалъ и утопалъ. Тотъ, который на зарѣ своей жизни, видѣлъ свой путь, чрезъ ея величавыя возвышенія и богатѣйшія долины, теперь, съ ослабленнымъ зрѣніемъ, корпѣлъ надъ книгами скареднаго, ветхаго ростовщика. Но какъ этотъ скряга былъ гораздо старѣе Матью, не имѣлъ родныхъ и былъ щедръ къ своему единственному, своему довѣренному и едва не умирающему съ голоду писцу, Матью въ свѣтлыя минуты имѣлъ нѣкоторыя надежды на полученіе богатствъ этого скряги. Слѣдствіемъ этого было то, что Матью превратился весь въ услужливость и униженную покорность. Такимъ образомъ, когда ростовщику предстояло сдѣлать въ судѣ какое нибудь показаніе, достаточно было обратиться къ Матью. Ростовщикъ часто забывалъ обстоятельства дѣла; но его вѣра въ правдивость наемщика была велика, и Матью съ своей стороны не колебался представлять за него клятвенныя показанія. Одна тяжба доказала, до какой степени простиралась преданность Матью.
Какой-то мотъ, до нельзя задолжавшій ростовщику, имѣлъ непростительную дерзость оспоривать требованія заимодавца. Началась тяжба; явилось въ ней множество запутанностей, и, что всего хуже, она началась въ то время, когда хозяинъ Матью находился въ рукахъ доктора, который на безпокойныя освѣдомленія писца отвѣчалъ однимъ только покачиваніемъ головы, не предвѣщавшимъ ничего хорошаго. Больной объяснилъ и написалъ Матью всѣ обстоятельства дѣла и привелъ такіе случаи, которые, какъ написанные, по мнѣнію Матью, на смертномъ одрѣ, имѣли для него всю силу и торжественность клятвеннаго показанія. Матью клялся передъ судомъ въ духѣ своего хозяина; но ни къ чему не послужила его клятва, мотъ выигралъ тяжбу; и внезапный ударъ окончилъ жизнь ростовщика. Онъ умеръ, оставивъ все свое достояніе на сооруженіе храма, не наградивъ своего писца даже благословеніемъ. Несчастный Матью! Для побѣдителя недостаточно выиграть побѣду, нѣтъ! онъ долженъ до нельзя преслѣдовать побѣжденнаго. Противъ писца возникло обвиненіе за его ложное показаніе Матью судили, нашли виновнымъ и осудили. Въ уваженіе одного только обстоятельства, что Матью приносилъ показаніе со словъ своего хозяина, его приговорили на двухъ-годичное заточеніе въ Ньюгэтѣ и на одинъ часъ къ позорному столбу.
Бѣдный Матью! Этимъ еще не кончились твои испытанія. Лишь только явился онъ у мрачныхъ стѣнъ ньюгэтской тюрьмы, какъ изъ губернаторскаго окна раздался пронзительный крикъ:
-- Ха, ха, ха! Попался на крючокъ!
Да, это былъ голосъ вездѣсущаго Набоба! Его завезъ въ тюрьму какой-то матросъ (котораго впослѣдствіи перевели на галеры); потомъ онъ былъ отданъ женѣ привратника за условное количество табаку и, послѣ многоразличныхъ тюремныхъ коловратностей, попался, наконецъ, въ гостиную губернатора.
-- Ну что, какъ ты себя чувствуешь? спросилъ палачъ, отвязывая Матью отъ позорнаго столба.
-- Ничего... очень хорошо... но если бы...
Въ эту минуту кто-то швырнулъ цѣлую горсть грязи въ глаза несчастнаго, который, употребляя усиліе сбросить ее, прибавилъ:
-- Если бы... еслибъ только я могъ видѣть дорогу. Великодушный самаритянинъ довелъ Матью до тюрьмы.
Онъ всѣми силами старался прочистить глаза несчастному и, наконецъ, сказалъ: