— Его отдали в починку, — нашлась вдруг его жена. — Тетя Эмма взялась его починить, а ты, ведь, ее знаешь… Ах, Альф, Альф! Я поражаюсь твоему упрямству.
Мистер Джобсон закашлялся.
— Это все воротнички, матушка, — сказал он, наконец. — Я уже 20 лет не надевал воротничка, с тех самых пор, как мы в последний раз выходили с тобою прогуляться; я и тогда недолюбливал его.
— Тем позорнее для тебя! — сказала его жена. — Я убеждена, что ни один порядочный деловой человек не позволит себе расхаживать, повязав вокруг шеи носовой платок вместо воротника.
— Вероятно, у них не такая нежная и чувствительная кожа, как у меня, — раздражительно ответил муж. — А, кроме того, вообрази себе меня в цилиндре. Ведь я же буду шутом гороховым, посмешищем всего околотка!
— Глупости! — сказала жена. — Это только низшие классы будут смеяться, но, ведь, никто не обращает внимания на их мнение.
Мистер Джобсон вздохнул.
— Ну, ладно! Значит, мне придется снова лечь в постель, — грустно сказал он. — Пока что, мать, надеюсь, что ты будешь веселиться в Паласе.
Он подобрал свое стеганное одеяло и с чувством собственного достоинства, поднялся вновь по лестнице в свою спальню, где долго стоял, мрачно обдумывая положение вещей. С тех пор, как Глэдис и Доротея настолько выросли, что уже обращали на себя внимание молодых людей по соседству, туалетный вопрос становился все несноснее. Он выглянул из-за шторы в окно на улицу, освещенную ярким солнцем, затем оглянулся назад на смятую кровать. Шепот голосов внизу дал ему понять, что заговорщики не считали себя побежденными и терпеливо ожидали результата.
В конце концов, он все-таки оделся и стоял, как баран — краснолицый баран, с толстой шеей, в то время, как мистрисс Джобсон пристегивала ему крахмальный воротничок.