ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
ГЛАВА I.
Въ эпоху всемірной исторіи, когда часы, съеживаясь мало-по-малу изъ почтеннаго объема рѣпы въ тщедушную пластинку полкроны, достигли переходной формы сливы,-- когда четвероногія предпочитались пару и паруса были необходимы для судовъ,-- когда Чатамъ и Блакстонъ выступали въ сенатѣ и судѣ, а Гольдсмитъ, Джонсонъ, Бурке, Куперъ, Реймольдсъ, Робертсонъ, Юмъ и Смоллетъ только-что начали пролагать широкую дорогу наукъ и искусствъ,-- въ этотъ темный періодъ времени случились въ графствѣ, котораго мы не назовемъ, событія, составляющія предметъ нашего разсказа.
Читатель ожидаетъ можетъ быть точнѣйшаго опредѣленія мѣста и времени, чтобы узнать, о комъ идетъ рѣчь. Но подобная откровенность тутъ не у мѣста, во-первыхъ потому, что это исторія чисто семейная, мало зависящая отъ мѣстности, а во-вторыхъ потому, что когда тождество дѣйствующихъ въ разсказѣ лицъ съ дѣйствительно жившими сомнительно, авторъ можетъ обращаться съ ними вольнѣе, нежели когда оно ясно и опредѣлено. Пословица говоритъ конечно: "бросьте въ толпу колпаки, всякій признаетъ своимъ тотъ, который придется ему по головѣ"; однако же никому не хочется видѣть свое имя написаннымъ на дурацкомъ колпакѣ и перейти съ этимъ аттрибутомъ въ исторію, для назиданія потомковъ.
Итакъ, однажды вечеромъ, ранней осенью, въ описанную нами эпоху, два всадника ѣхали по дорогѣ, окруженной ландшафтомъ, отъ котораго не хочется глазъ отвести, т. е. ландшафтомъ чисто англійскимъ. Характеръ англійской мѣстности, несмотря на тысячи своихъ видоизмѣненій, отличенъ отъ всѣхъ прочихъ. Виды на всемъ протяженіи Англіи разнообразнѣе и живописнѣе, нежели гдѣ бы то ни было на земномъ шарѣ, но всѣ отмѣчены чѣмъ-то особеннымъ, англійскимъ. Это не повтореніе, не однообразіе, но общая гармонія; горы и долины, поля и лѣса, группы хижинъ на берегу чистаго ручья, и города, оживляющіе вокругъ себя цѣлую область,-- все покрыто какимъ-то свѣжимъ англиканизмомъ; это тоже самое, что особенный характеръ въ великомъ композиторѣ, отражающійся во всѣхъ его твореніяхъ, отъ реквіема до легкой аріи; этотъ англиканизмъ придаетъ всѣмъ предметамъ какое-то единство, и каждой мѣстности индивидуальный смыслъ.
Всадники ѣхали по обширному лѣсу, и можно бы подумать, что лѣсъ, по самой натурѣ своей, ничѣмъ не можетъ отличаться отъ лѣсовъ другихъ странъ; но стоило только взглянуть вокругъ, чтобы въ ту же минуту узнать, въ какой части свѣта растутъ эти деревья. Песчаная, ровная, чистая и прямая дорога сбѣгала по отлогому скату холма, на цѣлую милю разстилаясь передъ глазами. Почва, покрытая лѣсомъ, слегка возвышалась по обѣ стороны; но возвышеніе это начиналось не ближе, какъ шаговъ за сто отъ дороги, такъ-что среди лѣса пролегала широкая открытая полоса, подернутая мелкою травою, и только кое-гдѣ прерываемая то ямою, то старымъ дубомъ, выступившимъ впередъ и раздвинувшимъ надъ ней свои вѣтви. Вправѣ журчала рѣченка, прорывшая себѣ глубокое русло въ травѣ и пробиравшаяся къ большой рѣкѣ въ долинѣ мили 38 двѣ оттуда; влѣво взоръ могъ свободно блуждать среди высокихъ, отдѣльныхъ стволовъ и слѣдить то за неподвижнымъ оленемъ, то за ланью, легко и граціозно, какъ дама на паркетѣ, несущеюся по росистой зелени, пока не терялась наконецъ въ зеленой чащѣ дикопереплетенныхъ вѣтвей и листьевъ.
Подъ рѣдкими дубами, за опушкѣ лѣса, вдоль закраинъ песчаныхъ ямъ, виднѣлось съ поддюжины грязныхъ сѣрыхъ кусковъ полотна величиною не больше салфетки, натянутыхъ на палкахъ и подставкахъ разнаго рода: они служили жилищами для пяти или шести семействъ дикаго, смуглаго племени, существованіе и исторія котораго принадлежатъ къ числу самыхъ странныхъ явленій, окружающихъ насъ во вседневной жизни и при всемъ томъ мало побуждающихъ насъ къ изслѣдованію. У входа въ два или три изъ этихъ шалашей сидѣло нѣсколько цыганокъ въ соломенныхъ шляпахъ, красныхъ плащахъ и шолковыхъ платкахъ; на сухихъ морщинистыхъ лицахъ вѣдьмоподобныхъ старухъ виднѣлись ясные слѣды многолѣтнихъ странствованій и жизни, полной приключеній; зато на другихъ горѣлъ жаркій румянецъ здоровья и молодости, и черные глаза ихъ, не омраченные ни горемъ, ни недугомъ, сверкали какъ самоцвѣтные камни: то были представительницы красивой націи, давно утратившей свое могущество,-- націи, отъ которой остались только обломки, какъ отъ корабля, разбитаго бурею временъ.
Въ одномъ мѣстѣ, среди бѣлѣющей золы и перьевъ, незаконно ощипанныхъ съ пѣтуховъ и каплуновъ, кипѣлъ на огнѣ котелъ. Вокругъ старухи, предсѣдательствовавшей за котломъ, лежало въ спокойныхъ позахъ нѣсколько цыганъ, закутанныхъ большею частью въ такіе широкіе кафтаны, что нельзя было не предположить одного изъ двухъ: или что они сшиты для другихъ, или что настоящіе владѣльцы ихъ съежились. Вокругъ этой группы рѣзвились и играли полунагія дѣти -- подростающее поколѣніе будущихъ бродягъ и негодяевъ.
Все это: лѣсъ, дорога, ручей и цыганскій таборъ, было облито пурпурными лучами заходящаго солнца. Длинныя тѣни разстилались по землѣ до самой подошвы холма. Тамъ, гдѣ мѣстность, слегка возвышаясь на половинѣ ската, давала больше простора свѣту, ѣхали, какъ уже сказано, два всадника, появленіе которыхъ тотчасъ обратило на себя вниманіе цыганъ. Въ послѣднее время, и въ особенности въ этой странѣ, начали строже присматривать за бродягами, и естественнымъ слѣдствіемъ этого было то, что цыгане и нищіе видѣли почти въ каждому человѣкѣ своего врага {Во всѣхъ странахъ издаваемы были въ разныя времена строгіе законы противъ цыганъ. Въ Англіи опредѣлена была даже нѣкогда смертная казнь за цыганское происхожденіе или сообщество съ этимъ племенемъ. Впрочемъ большая часть этихъ законовъ была отмѣнена еще до эпохи нашего разсказа и цыгане были подвержены только общимъ распоряженіямъ о бродягахъ и мошенникахъ. Но духъ стариннаго свода уголовныхъ законовъ не былъ еще забыть, и цыганъ все еще жестоко преслѣдовали, когда самые законы противъ нихъ были уже отмѣнены. Достойно замѣчанія, что въ Шотландіи съ ними обращались кротче и законъ признавалъ ихъ предводителей за независимыхъ властелиновъ, верховныхъ судей въ ихъ таборахъ.}.
Зоркіе цыгане мигомъ смекнули, что имъ нечего бояться проѣзжихъ, въ которыхъ не было ничего похожаго на бальи или констебля. Одинъ изъ нихъ, былъ юноша лѣтъ двадцати шести, красивый лицомъ, стройный, смуглый и блѣдный. Замѣчательно хороши была глаза его; губы и подбородокъ очерчены изящно; онъ правилъ лошадью ловко и искусно, и во всей наружности его выражалось какое-то достоинство. Товарищъ его былъ старше, выше ростомъ и крѣпче сложеніемъ. Ему было года тридцать два или три; росту онъ былъ шести футовъ, и рѣдко можно было встрѣтить наружность, въ которой бы такъ ясно выражалась сила и не было ничего грубаго. Онъ ѣхалъ на темногнѣдомъ конѣ и сидѣлъ въ сѣдлѣ, какъ-будто провелъ на немъ полжизни. Глядя издали, съ какимъ спокойствіемъ и ловкостью -- признаками силы и навыка, съѣзжалъ онъ съ пригорка, можно было подумать, что и лицо у него рѣдкой красоты. Но ожиданіе это исчезало при его приближеніи, и статный молодецъ являлся обладателемъ одного изъ самыхъ безобразныхъ лицъ.