Сэръ Роджеръ низко поклонился. Лордъ ушелъ, и слуга, сказавши; "я возвращусь сію минуту проводить васъ въ комнату", поспѣшилъ исполнить приказанія лорда.
Сэръ Роджеръ бросился въ кресла и подумалъ:
-- Онъ, кажется, славный малый! Немножко горячъ, очень гордъ, но въ сущности лучше, нежели кажется. Что мудренаго, что эта послѣдняя карта, которую я держу еще въ рукѣ, превратится вдругъ въ козыря. Вотъ было бы славно!"
Слуга возвратился и предложилъ проводить его въ его комнату. Сэръ Роджеръ всталъ и пошелъ за нимъ по анфиладѣ великолѣпныхъ комнатъ, въ которыхъ золотые карнизы, штофныя матеріи, картины, шкафы, бронза, черепаха и мраморъ представляли самое блестящее убранство. Поднявшись по красивой лѣстницѣ въ слѣдующій этажъ и идя по коридорамъ, отдѣланнымъ не хуже другихъ комнатъ, онъ говорилъ въ полголоса: "что за великолѣпіе!" Наконецъ онъ вошелъ въ просторную комнату съ жолтыми штофными занавѣсками, уставленную всѣмъ, что только было придумано роскошью того времени. Спросивши, не будетъ ли какихъ приказаніи, слуга вышелъ, и сэръ Роджеръ бросился на софу, думая: "что нужно ему отъ меня? А что-нибудь да нужно; это ясно. Все равно; тѣмъ лучше для меня. За деньги я готовъ на всякую услугу и, клянусь Юпитеромъ, не стану разбирать, чѣмъ тутъ кормятъ."
Оставимъ сэра Роджера за разрѣшеніемъ этого очень естественнаго для него вопроса; пойдёмъ въ кабинетъ лорда и постараемся узнать причины внезапной и полной перемѣны въ его обращеніи съ гостемъ.
Вошедши въ комнату, лордъ заперъ за собою дверь на задвижку и подошелъ къ небольшому желѣзному ящику, прикрѣпленному къ полу и стѣнѣ. Онъ отомкнулъ его ключемъ, висѣвшимъ у него на шеѣ на толстой золотой цѣпочкѣ, раскрылъ, сложилъ руки на груди, и смотрѣлъ на него съ минуту такими глазами, какъ-будто ему стоило большихъ усилій продолжать свое дѣло. Потомъ онъ досталъ изъ ящика большой, богато выложенный серебромъ пистолетъ, точь-въ-точь такой, какъ тотъ, который былъ данъ Фарольдомъ Эдварду; съ минуту держалъ онъ его въ рукѣ, глядя въ сторону, въ окно, но не видя ровно ничего. Умъ его былъ занятъ въ это время такъ сильно, что связь между душою и ея слугами, тѣлесными чувствами, была прекращена. Глаза его не видѣли внѣшнихъ предметовъ, какъ-будто были ослѣплены молніей. Мысли его блуждали далеко -- въ прошедшихъ годахъ и въ другомъ мѣстѣ. Онъ положилъ пистолетъ возлѣ себя на стулъ и проговорилъ тихо: "онъ не могъ не упасть въ воду; иначе его нашли бы вмѣстѣ съ шляпою".
Потомъ онъ началъ рыться въ бумагахъ и досталъ одну изъ нихъ. Онъ сложилъ все обратно въ ящикъ, возвратился къ столу, и началъ разсматривать бумагу, исписанную замѣтками и цыфрами, смыслъ которыхъ былъ доступенъ только для него. Для него содержаніе этой бумаги было, по-видимому, чрезвычайно важно; онъ перечитывалъ ее нѣсколько разъ и нѣсколько разъ погружался въ глубокую думу.
-- Дѣло можно уладить, сказалъ онъ наконецъ.-- Надо только обдумать хорошенько. Сэра Роджера опасаться нечего. За золото онъ всегда готовъ продать свою душу, и теперь, кажется, едва ли не нищій. Другіе ничего не могутъ ему дать. Я могу дать ему средства къ безбѣдной жизни и даже роскоши. Ничто не можетъ побудить его измѣнить мнѣ; напротивъ того, егь собственная выгода требуетъ, чтобы онъ хранилъ мою таііну до конца жизни. Однако же, не надо отдаваться ему вполнѣ въ руки. Пусть лучше онъ останется у меня въ рукахъ, нежели я у него. Лишь бы Фарольду замкнуть уста на-вѣки и опасность миновала; а для этого надо рискнуть чѣмъ-нибудь,-- надо рискнуть многимъ.
Вотъ какія мысли ворочались въ умѣ лорда Дьюри. Онъ не ошибался на-счетъ личности сэра Роджера. Лучшимъ качествомъ этого человѣка была дерзость, или, лучше сказать, совершенное равнодушіе къ смерти и къ тому, что за нею слѣдуетъ. Кромѣ того, онъ всегда готовъ былъ ограбить отца семейства и въ то же время раздѣлить пріобрѣтенное такимъ образомъ со всякимъ нуждающимся. Черта эта проявлялась еще больше въ расточеніи денегъ съ такими же, какъ онъ, людьми безъ правилъ; онъ не считалъ безчестнымъ никакое средство пріобрѣтать и проживать деньги.
Онъ происходилъ отъ хорошей фамиліи, съ молоду привыкъ къ хорошему обществу и, какъ военный человѣкъ, находился въ такомъ положеніи, которое должно бы было утвердить въ немъ, а не усыпить правила чести; сначала, во время войны, онъ отличался какъ солдатъ; но едва только заключенъ былъ миръ, какъ нѣсколько карточныхъ исторій заставили его выйти въ отставку. Аттестатъ его не былъ замаранъ, но съ этого времена онъ началъ нищать и падать во мнѣніи общества. Срачала онъ знался съ джентльменами и держалъ себя на одной, съ ними ногѣ; онъ не отставалъ тогда отъ лорда Дьюри и своихъ знакомыхъ ни въ мотовствѣ, ни въ шалостяхъ. Онъ часто выигрывалъ, и хотя поговаривали, что онъ не стѣсняется неопытностью или нетрезвымъ положеніемъ тѣхъ, кого обыгрывалъ, однако же, никто не отказывался отъ его роскошнаго угощенія. Иногда и проигрывалъ; раза два или три онъ проигралъ людямъ не столько храбрымъ, сколько богатымъ, и поквитался съ ними, говорятъ, тѣмъ, что отслужилъ имъ шпагою въ спорахъ, нерѣдко встрѣчающихся въ разгульной жизни.