-- Странно, сказалъ Маннерсъ: -- впрочемъ, вы во всемъ дѣйствуете такъ отлично отъ другихъ, что безполезно было бы спрашивать, почему такія легкія, по-видимому, причины побуждаютъ васъ подвергаться такой большой опасности.
-- Я поступаю такъ потому, что такъ написано въ книгѣ моихъ поступковъ, отвѣчалъ цыганъ. Вы справедливо замѣтили, что мы думаемъ и дѣйствуетъ по различнымъ началамъ, и не для чего распрашивать меня о побудительныхъ причинахъ, потому-что вы ихъ не поймете. Это мнѣ не мѣшаетъ, однако же, считать васъ за благороднаго, храбраго, умнаго человѣка, выше многихъ изъ вашихъ собратій. Иначе я никогда не повелъ бы васъ туда, куда веду.
-- Я думаю, этой тайнѣ недолго оставаться тайной, отвѣчалъ Маннерсъ:-- мы прошли уже нѣсколько миль, и вашъ пріятель, мѣсяцъ, удаляется на покой, какъ-будто усталъ не меньше моего.
-- И кто же, видящій его захожденіе, замѣтилъ цыганъ: -- можетъ сказать, что увидитъ его восходъ? Мѣсяцъ идетъ, неизвѣстно куда, по пустынному, вѣковому пути своему, безстрастно взирая на горе и радость нашего племени. Но вамъ это все равно; вы смотрите на насъ, какъ на блуждающее отродіе неизвѣстной націи.
-- Нѣтъ, отвѣчалъ Маннерсъ: -- вы ошибаетесь. Я всегди смотрѣлъ на васъ съ участіемъ и любопытствомъ. Въ исторіи вашего народа есть что-то таинственное, къ чему не можетъ быть равнодушенъ человѣкъ съ умомъ и сердцемъ.
-- Да, въ ней есть тайна! отвѣчалъ цыганъ.-- Но теперь не время ее разгадывать.
И, какъ это замѣтили вѣроятно всѣ, разговаривавшіе съ знающими цыганами, когда рѣчь заходила о их.ъ языкѣ или исторіи,-- онъ вдругъ перемѣнилъ разговоръ. Маннерсъ нѣсколько разъ пытался навести его опять на тотъ же предметъ, но тщетно. Точно также не хотѣлъ Фарольдъ говорить и о де Во, наотрѣзъ отказавшись отвѣчать на вопросы Маннерса.
-- Вы скоро узнаете все, что можете объ этомъ узнать, отвѣчалъ онъ: -- и я не хочу говорить, когда могу проговориться.
Маннерсъ замолчалъ. Прошло довольно времени, пока они перешли черезъ гребень горы и опустились въ долину по другую сторону хребта, не столько глубокую, какъ та, въ которой происходили разсказываемыя нами происшествія, но все-таки довольно низменную. Они были уже на противоположномъ скаутѣ, когда мѣсяцъ, какъ замѣтилъ Маннерсъ, опускался за темную линію горизонта.
Здѣсь характеръ мѣстности былъ совершенно другой. Заходящій мѣсяцъ освѣщалъ предметы довольно слабо; но длинныя полосы свѣта и тѣни говорили о мягко волнистой почвѣ, на нѣсколько миль разстилавшейся безъ значительныхъ возвышенностей. Отъ мѣста, на которомъ они стояли, дорога сбѣгала между молодыхъ садовъ въ долину. Но прежде, нежели они по ней спустились, мѣсяцъ зашелъ, и въ темнотѣ можно было разглядѣть только ближайшіе предметы. Маннерсъ замѣтилъ, однако же, что сады были огорожены красивымъ плетнемъ, съ бѣлыми воротами. Сухая, возвышенная дорожка облегчала ходьбу; скоро миновали они одинъ изъ камней, которые образованное правительство разставляетъ по дорогѣ для усталыхъ путниковъ, желающихъ узнать, далеко ли еще до мѣста отдохновенія. Въ это же самое время въ ближней деревнѣ пробили часы, и Маннерсъ машинально остановился разобрать цыфру, обозначавшую сто съ чѣмъ-то миль отъ Лондона, и сосчитать удары колокола.