-- А когда они замѣтили бѣду?
-- Они ее совсѣмъ не замѣтили. Я первый замѣтилъ... когда вернулся.
-- Ну, что-жъ, она легко могла проникнуть въ мастерскую,-- сказалъ полковникъ.-- Вы развѣ не помните, какъ она вертѣлась въ тотъ день, точно бѣлка въ колесѣ?
-- Да, да; она могла бы изрѣзать картину въ три секунды; да только картина-то была спрятана въ углу.
-- Дружище! не проклинайте меня! но, конечно, я вытащилъ ее изъ угла.
-- И не поставили ее обратно на мѣсто?-- трагически спросилъ Лайонъ.
-- Ахъ! Климентъ, Климентъ! что я тебѣ говорила!-- воскликнула м-съ Кепедосъ тономъ нѣжнаго упрека.
Полковникъ драматически застоналъ и закрылъ руками лицо.
Слова его жены были послѣднимъ ударомъ для Лайона; они разрушили въ конецъ теорію, что она въ душѣ осталась вѣрна, самой себѣ. Даже по отношенію въ прежнему другу и поклоннику она была неискренна и неправдива! Ему стало скверно; онъ не могъ ѣсть, и самъ чувствовалъ, что у него странный видъ. Онъ что-то пробормоталъ про то, что безполезно плакать на то, чего исправить нельзя... и пытался перемѣнить разговоръ. Но это стоило ему отчаянныхъ усилій, и онъ дивился про себя: неужели они не чувствуютъ себя такъ же скверно, какъ онъ? Вообще онъ многому дивился: догадываются ли они, что онъ имъ не вѣритъ? (что онъ видѣлъ ихъ -- этого они, конечно, знать не могли!) заранѣе ли они придумали всю эту исторію, или разсказали ее по вдохновенію минуты? спорила ли она, протестовала ли, когда полковникъ предложилъ ей такъ соврать, и только сдалась на усиленныя просьбы? и не стыдно ли ей, не противно ли теперь, когда она на видъ такъ спокойна?
Жестокость, подлость обвиненія, взведеннаго ими на несчастную женщину, представлялась ему чудовищной... не менѣе чудовищной, чѣмъ легкомысліе, съ какимъ они рисковали вызвать ея негодующее опроверженіе.