Если характеръ Селины, сестры Лауры, и ея поведеніе шли въ разрѣзъ съ такимъ жилищемъ, какъ Платъ, то вѣдь только потому, что сама Селина прибыла издалека и была въ Англіи чуждымъ элементомъ. И однако, именно здѣсь нашла она удобную почву для своихъ безтактностей; здѣсь ждали ее тѣ вліянія, которыя такъ преобразили ее (сестра ея придерживалась теоріи, что съ ней произошла метаморфоза: когда она была юна, то казалась воплощенной невинностью), если не въ Платѣ именно, то въ Меллоу,-- такъ какъ оба дома, въ сущности, были очень схожи, и въ Меллоу были комнаты, замѣчательно сходныя съ гостиной м-съ Берринггонъ.
Лэди Давенантъ носила оригинальный головной уборъ, который чрезвычайно какъ шелъ къ ней: бѣлый вуаль,-- острымъ кончикомъ надвигавшійся на лобъ, и изъ-подъ котораго видны были ея волосы, спускавшіеся на плечи. Онъ былъ всегда бѣлоснѣжный и придавалъ милэди сходство съ портретомъ стариннаго мастера. Такъ, по крайней мѣрѣ, находила Лаура. И однако, милэди была полна жизни, несмотря на старость, и годы (ей было около восьмидесяти лѣтъ) сдѣлали ее тоньше, умнѣе и проницательнѣе. Кисть художника какъ будто видѣлась Лаурѣ въ ея лицѣ, въ выраженіи ума, который сіялъ, подобно лампѣ, сквозь абажуръ ея благовоспитанности; природа, конечно, тоже художникъ, но не такой тонкій художникъ. Дѣвушка приписывала милэди безграничную опытность, и вотъ почему она любила ее и вмѣстѣ съ тѣмъ боялась.
Лэди Давенантъ вообще не особенно благоволила къ молодежи, но она дѣлала исключеніе для этой американской дѣвочки, сестры невѣстки, ея самой задушевной пріятельницы. Она принимала участіе въ Лаурѣ отчасти, можетъ быть, отъ того, что желала загладить холодность, съ какой относилась къ Селинѣ. Во всякомъ случаѣ она взяла на себя обязанность найти ей мужа.
Вообще говоря, милэди была не изъ мягкосердечныхъ, не любила больныхъ, утверждала, что терпѣть не можетъ несчастныхъ людей, но способна извинить ихъ, если они сами въ томъ виноваты. Она требовала къ себѣ большого вниманія, всегда ходила въ перчаткахъ и никогда ничего не брала въ руки, кромѣ книгъ.
Она не вышивала и не писала писемъ,-- только читала и разговаривала.
Она не придерживалась спеціальныхъ темъ для бесѣды съ молодыми дѣвушками, но разговаривала съ ними точно такъ, какъ и съ своими сверстницами. Лаура Уингъ считала и это честью, но очень часто не понимала, что хочетъ сказать старуха, и стыдилась просить объясненія.
Но разъ случилось и такъ, что лэди Давенантъ стало стыдно объяснять.
М-съ Беррингтонъ пошла въ одинъ изъ коттеджей навѣстить больную старуху, которая долгіе годы находилась у нея въ услуженіи. Въ противоположность своей пріятельницѣ, она любила молодыхъ людей и недужныхъ, но казалась менѣе привлекательной для Лауры; одно только въ ней восхищало и удивляло молодую дѣвушку: откуда у нея такая бездна спокойствія?
У м-съ Беррингтонъ было длинное лицо и добрые глава, и она очень любила птицъ; иногда Лаура про себя сравнивала ее съ кускомъ бѣлаго тонкаго мыла -- трудно было придумать что-нибудь болѣе мягкое и чистое.
-- Ну, что, какъ идутъ дѣла chez tous... кто гоститъ у васъ и что дѣлается?-- спросила лэди Давенантъ, послѣ первыхъ привѣтствій.