-- Я васъ не понимаю... пустите меня, пожалуйста!-- вскрикнула дѣвушка, съ усиліемъ освобождаясь отъ его руки. Она сбѣжала остальныя ступеньки одна, а онъ разсмѣялся ей вслѣдъ дерзкимъ смѣхомъ.
IV.
Она рѣшила не сходить къ обѣду... она не желала больше встрѣчаться съ нимъ сегодня. Онъ станетъ еще пить... напьется... кто знаетъ, чего онъ еще наговоритъ. Кромѣ того, она была также и сердита... не на него, но на Селину, и не только сердита, но и возмущена. Она знала, кто такая эта лэди Рингрозъ, она знала теперь то, о чемъ понятія не имѣла, когда была моложе -- и это было такъ недавно -- и не подозрѣвала, что когда-нибудь узнаетъ. Глаза ея широко раскрылись, когда она пріѣхала въ Англію, и ужъ, конечно, раскрылись и насчетъ лэди Рингрозъ. Она слышала про то, какъ она себя вела, но вѣдь то же самое она слышала и про многихъ другихъ женщинъ. Она знала, что Селина бывала у нея; догадывалась, что эта лэди посѣщала также и Селину въ Лондонѣ, хотя сама Лаура съ нею тамъ не встрѣчалась. Но она не знала, что онѣ такъ коротки между собой, что Селина уѣдетъ съ нею въ Парижъ. То, что онѣ уѣхали въ Парижъ, само по себѣ еще не было преступнымъ; могло быть сто причинъ, понятныхъ для женщинъ, любящихъ перемѣну, движеніе, театры и новыя шляпки; но тѣмъ не менѣе, какъ самая экскурсія, такъ и общество, въ которомъ она была предпринята, возбуждали въ Лаурѣ отвращеніе. Она бы не сказала,-- хотя Ліонель, повидимому, такъ думалъ,-- чтобы общество этой именно женщины было хуже, чѣмъ общество двадцати другихъ, которыхъ она видала у сестры въ Лондонѣ и даже въ почтенныхъ покояхъ Меллоу. Но она считала низкимъ и противнымъ въ Селинѣ то, что она уѣхала тайкомъ, точно странствующій приказчикъ, капризно прячась отъ своихъ, никого не предупредивъ и увѣривъ всѣхъ, что пробудетъ два или три дня въ Лондонѣ.
Это было признакомъ дурного тона и дурного воспитанія, это было cabotin и характеризовало безусловное, неисправимое легкомысліе Селины -- худшее обвиненіе (Лаура цѣплялась за это убѣжденіе), какое она могла выставить противъ сестры. Конечно, легкомысліе, котораго человѣкъ не стыдится, все равно, что простуда, отъ которой бы онъ не поберегся,-- отъ него можно нравственно погибнуть, какъ и отъ всего прочаго. Лаура знала это, и вотъ почему она была такъ невыразимо сердита на сестру. Она надѣялась получить въ это утро отъ Селины письмо (м-съ Беррингтонъ, вѣроятно, пощадитъ настолько-то приличія), и это дастъ ей возможность послать отвѣтъ, который она уже сочинила въ умѣ. Ее не могло удержать отъ такого отвѣта представленіе того, какъ Селина съ хохотомъ протягиваетъ ея письмо черезъ столъ, въ ресторанѣ около Мадлэнъ, леди Рингрозъ (которая навѣрное раскрашена; сама Селина, надо отдать ей справедливость, еще не начала краситься), въ то время, какъ французскіе гарсоны въ бѣлыхъ передникахъ созерцаютъ ces dames. Для нашей молодой особы совсѣмъ ново было размышлять о всѣхъ оттѣнкахъ, градаціяхъ, возможностяхъ безпутства, и о томъ, какъ далеко зашла въ немъ лэди Рингрозъ!
За четверть часа до обѣда, Ліонель прислалъ сказать, чтобы она обѣдала безъ него, что у него болитъ голова и онъ не придетъ. Это было неожиданнымъ благополучіемъ и упростило положеніе Лауры, а потому она сошла въ столовую. Но передъ тѣмъ послала сказать миссъ Стэтъ, что проситъ ее придти. Она повела гувернантку съ собой въ столовую (мальчики уже были уложены въ постель) и посадила ее напротивъ себя, разсчитывая, что миссъ Стэтъ будетъ служить ей охраной, еслибы Ліонель передумалъ. Гувернантка была еще болѣе напугана, чѣмъ она сама -- охрана отъ нея могла быть плохая. Обѣдъ прошелъ скучно, и разговоръ не клеился. Миссъ Стэтъ съѣла три оливки и разглядывала рисунки на ложкахъ. Лаура болѣе чѣмъ когда-либо чувствовала близость катастрофы; зловѣщая туча какъ будто нависла надъ домомъ; Лаура вся застыла отъ ужаса. Письмо, которое она умственно сочиняла, улетучилось у нея изъ головы, и она думала теперь объ одномъ только: телеграфировать Селинѣ завтра чуть свѣтъ и совсѣмъ въ другихъ выраженіяхъ. Она почти не говорила съ миссъ Стэтъ, да и гувернанткѣ нечего было ей сказать: она уже такъ часто пересказывала свою собственную исторію. Послѣ обѣда она увела свою подругу въ гостиную, и тамъ онѣ сѣли за фортепіано. Онѣ играли въ четыре руки съ часъ времени, механически, громко. Лаура не знала, что именно онѣ играютъ, но чувствовала только, что исполненіе ихъ отвратительное. Несмотря на то, она вдругъ услышала за спиной голосъ, говорившій:
-- Это послѣднее очень мило!
Лаура догадалась, что зять пришелъ въ гостиную.
Миссъ Стэтъ была трусиха и тотчасъ же удалилась, хотя Ліонель уже позабылъ, что разсердился на нее за дерзость, съ какой она увела дѣтей изъ дѣтской. Лаура тоже ушла бы, еслибы Ліонель не объявилъ, что ему необходимо серьезно поговорить съ нею. Отъ этого ей только сильнѣе захотѣлось уйти, но она вынуждена была выслушать его, когда онъ сталъ извиняться передъ ней, выражая надежду, что она не сердится на него за то, что онъ говорилъ раньше. Онъ не казался ей больше пьянымъ; онъ проспался, вѣроятно; какъ бы то ни было, а и головною болью онъ больше очевидно не страдалъ. Онъ все еще былъ очень веселъ, какъ будто бы только-что получилъ очень хорошія вѣсти и очень имъ обрадовался. Она знала, какія вѣсти онъ получилъ, и могла бы подумать, въ виду его веселости, что эти вѣсти вовсе не такъ худы, какъ онъ увѣрялъ. Но не въ первый разъ она видѣла его довольнымъ тѣмъ, что онъ можетъ выставить фактъ, обличающій жену, и въ настоящемъ случаѣ ей пришлось удостовѣриться, съ какимъ великимъ удовольствіемъ онъ принимаетъ женины провинности.
Она не садилась за фортепіано, но стояла у камина, дѣлая видъ, что грѣетъ ноги. Онъ же принялся ходить по комнатѣ.
-- Я совсѣмъ не умѣю разговаривать съ вами: вы такъ чертовски умны!-- сказалъ онъ.-- Я не могу обращаться съ вами какъ съ дѣвочкой въ коротенькомъ платьицѣ... а между тѣмъ вы вѣдь все-таки молодая дѣвица. И вы такая хорошая... отъ этого только еще труднѣе,-- продолжалъ онъ, останавливаясь передъ нею съ руками въ карманахъ и видомъ добродушнаго, хотя и безпутнаго мальчика, при своемъ маломъ ростѣ, гладкой, жирной рожицѣ, круглыхъ водянистыхъ глазахъ и волосахъ въ дѣтскихъ кудряшкахъ. Онъ лишился одного изъ переднихъ зубовъ и всегда носилъ туго накрахмаленный бѣлый галстухъ съ булавкой, изображавшей какой-то символъ гипподрома или скачки.